Когда это все началось, день был самый обычный, даже скучный.
Я проснулся чуть раньше жены, лежал и слушал, как в батареях тихо журчит вода, как в подъезде глухо хлопают двери. С улицы тянуло сыростью и немного подгоревшей выпечкой с ближайшей булочной. Нашей двухкомнатной всегда не хватало свежего воздуха, зато я любил эти звуки: гулкий лифт, редкие шаги соседей, шепот телевизоров за стеной.
Лена спала, уткнувшись носом в мое плечо. Волосы растрепались, на щеке остался вмятый след от подушки. Я еще тогда подумал, как давно мы не высыпались по‑настоящему. То моя работа по вечерам, то ее смены, то бесконечные семейные разговоры про праздники.
Особенно — про мою маму.
Она позвонила накануне вечером. Голос бодрый, даже слишком. С первых слов — про погоду, про акции в магазине, а потом, как бы между прочим:
— Сынок, ну что вы решили по поводу праздников? Я думала… Может, я к вам приеду? У вас же две комнаты, я на диванчике в зале, мне много не нужно.
Я тогда сказал, что подумаю, и глянул на Лену. Она стояла у плиты, мешала суп, губы сжаты тонкой линией. *Потом поговорим*, показала глазами. Мы так и не поговорили.
Я осторожно выбрался из кровати, пошёл на кухню, включил чайник. Тишина. Из окна было видно, как во дворе рабочие ставят светящиеся украшения, готовят арку ко всем этим новогодним и прочим дням. Будущие выходные обещали быть шумными, весёлыми. *И, наверное, невыносимыми, если мама все‑таки приедет*, мелькнуло в голове, но я отогнал мысль.
К обеду Лена уже собиралась к подруге. Сказала, что те там устраивают девичник, репетируют салаты и десерты, обсуждают платья.
— Я надолго не задержусь, — пообещала она, поправляя серьги у зеркала. — Если что, заберешь меня вечером? Мне не хочется трястись в маршрутке с огромной сумкой.
— Конечно, позвонишь — приеду, — ответил я, хотя внутри мелькнуло легкое раздражение. *Опять куда‑то мчаться, когда только хотел спокойно посидеть дома…*
Но вслух я этого, конечно, не сказал.
День прошёл лениво. Я ковырялся в отчетах, периодически отвлекаясь на телефон. Мама несколько раз отправляла мне сообщения, то фотографии какой‑то своей посуды: «Вот этот сервиз возьму к вам, он праздничный», то короткие фразы вроде: «Вы же будете рады, если я приеду на все каникулы?».
*На все каникулы…* Я читал и чувствовал, как живот внутри сжимается. Ответил что‑то размытое про то, что ещё не знаем планов. И опять отложил разговор с Леной «на потом».
Ближе к вечеру Лена позвонила.
— Саша, заберёшь меня? — голос был уставший, но какой‑то натянутый, словно она улыбалась через силу. — Я у Карины, помнишь дом с аркой напротив парка?
— Помню. Минут через сорок буду.
На улице уже стемнело. Я сел в машину, стекло холодное, дворники лениво скребут по нему остатки снежной каши. Дороги полупустые, редкие фары резали темноту. В салоне пахло освежителем и чем‑то резиновым от старых ковриков.
*Вот сейчас поедем домой, поужинаем, и я наконец спрошу её про маму*, решил я. *Надо ведь как‑то договориться, мы же семья*.
У подъезда Карины уже стояли две женщины, смеялись, укутанные в шарфы. На крыльце мелькнуло знакомое пальто Лены. Она вышла, слегка пошатываясь от усталости на каблуках, с большой сумкой в руках и какой‑то странной, застывшей улыбкой.
— Ну как вы тут? — спросил я, открывая ей дверь.
— Нормально, — коротко ответила она и плюхнулась на сиденье. Помолчала, потом вздохнула: — Саш, по дороге можно поговорить? Мне нужно с тобой обсудить одну важную вещь.
Я кивнул и почувствовал, как внутри что‑то дрогнуло.
*Наверное, про маму…*
Мы тронулись, и с каждой минутой тишина в машине становилась гуще.
— Саш, — начала она наконец, глядя в окно, — а ты вообще меня слышишь, когда я говорю про личное пространство?
Меня кольнуло.
— В смысле? Ты про что сейчас?
— Про твою маму, — уже жестче сказала Лена. — Она опять звонила, да?
Я сглотнул.
— Звонила. Спрашивала, можно ли к нам на праздники. Я сказал, что мы подумаем.
— «Мы подумаем», — она усмехнулась безрадостно. — А кто именно «мы»? Ты с ней? Или ты слышал, что я говорила неделю назад?
*Вот опять*, устало мелькнуло в голове. *Одни и те же разговоры…*
— Лена, ну не начинай, ладно? — я попытался сделать голос мягче. — Маме тяжело одной, она просто хочет быть с семьёй.
— А я, по‑твоему, кто? Не семья? — тихо спросила она.
Эта фраза повисла между нами, как плотная, невидимая стена. Я ничего не ответил, только крепче вцепился в руль. Лена замолчала до самого дома.
Когда мы поднялись в квартиру, она почти сразу ушла в ванную, а я остался на кухне, грея остывший чайник. С улицы доносились редкие петарды, кто‑то уже начинал отмечать заранее. Запах мокрого снега тянулся с балкона.
Из ванной доносился ровный шум воды, а в голове у меня вертелось: *Ну почему всё так сложно? Неужели нельзя просто потерпеть пару недель?*
Потом я услышал, как Лена, уже в комнате, кому‑то шепчет по телефону:
— Нет, я пока не говорила… Он снова за маму, как всегда. Я… я не знаю, как лучше… Да, путёвка на меня одну. Я просто не выдержу, если она действительно приедет на все дни.
Я замер в коридоре, будто меня ударило током.
*Путёвка? На неё одну? Куда? Когда она успела? И почему мне ничего не сказала?*
Я тихо отошёл, сделал вид, что просто шуршу в кухонном шкафу. В тот вечер мы уже не разговаривали по душам. Каждый сидел в своём углу, как будто между нами протянули невидимую верёвку и ещё туже затянули.
На следующий день началась странная череда мелочей, из которых и сложилось моё нарастающее беспокойство.
С утра Лена долго переписывалась с кем‑то в телефоне, пряча экран, когда я заходил в комнату. Когда я невзначай спросил, с кем она общается, она слишком быстро ответила:
— Да так, с Кариной. Обсуждаем подарки.
И тут же перевела разговор на другое.
В нашем письменном столе внезапно появилась аккуратно сложенная стопка буклетов санаториев. Голубые, зелёные, с улыбающимися людьми на фотографиях. Я нашёл их, когда искал степлер. Сердце у меня ухнуло куда‑то в живот.
*Значит, это не случайный разговор по телефону. Она правда собирается уехать. Одна.*
Я положил буклеты обратно, как будто прикасался к чему‑то чужому, и закрыл ящик.
В тот же день позвонила мама. Голос взволнованный, но старательно бодрый.
— Сынок, я тут уже начала сумки собирать. Не возражаешь? А то билеты на праздники быстро разбирают. Я к вам приеду до торжеств и останусь на все выходные, помогу вам, да и не буду одна.
— Подожди, — попытался я вставить, — мы ещё не решили окончательно.
— Да что тут решать, — перебила она. — Вы же семья. Я же не чужая вам.
Я снова взглянул на закрытую дверь комнаты, за которой Лена что‑то печатала на ноутбуке.
*Семья…* Это слово вдруг стало тяжёлым, как камень.
К вечеру Лена сама завела разговор.
— Саш, — сказала она, — нам нужно определиться. Я не могу жить в состоянии «может быть приедет, может быть нет». Я хочу знать, будут ли твоя мама и её чемоданы стоять у нас в зале все праздники.
— Она просто хочет быть с нами, — привычно ответил я. — Ведь это всего несколько дней.
Лена посмотрела так, будто я её ударил.
— «Всего несколько дней», — повторила она. — Саша, в прошлый раз её «несколько дней» растянулись на почти месяц. Ты забыл?
Я вспомнил. Как мама приехала «на недельку», а потом у неё вдруг «случилось недомогание», потом нужно было «подождать результаты анализов», потом «неудобно возвращаться, там сейчас шумно у соседей». В итоге Лена спала на раскладушке у письменного стола, потому что моя мама заняла диван в зале, а наша спальня превратилась в проходной склад сумок.
Я и правда забыл. Точнее, старательно вытеснил.
— Ты её тогда пожалел, — продолжила Лена тише. — А меня кто пожалел?
Я снова умолчал. Мне было стыдно вспоминать, как я защищал маму, уговаривал Ленино раздражение, говорил: «Ну потерпи, она стареет».
На следующий день мама объявила, что купила билеты.
— Всё, сынок, решила вопрос. Приеду до праздников, чтобы вам не мешать в последний момент. Сумок немного, пара больших, пару коробок с посудой. Куда мне деться, кроме вас?
— Пара… коробок? — переспросил я, чувствуя, как в голове вспыхивает тревога. — Мама, ты надолго, что ли?
Она замялась.
— Ну, посмотрим по самочувствию. Там разоберу кое‑что, потом, может, и останусь на подольше, если вам не в тягость.
*Если вам не в тягость…* Я почувствовал, как ладони вспотели.
В этот же вечер я случайно подслушал разговор Лены с её подругой, когда пришёл за ней к Карине отдать забытую косметичку. Я позвонил, дверь приоткрылась, меня попросили подождать в коридоре, а сами почему‑то не сразу закрыли дверь в комнату.
— Лена, — негромко говорила Карина, — ты с ума сошла. Если его мама опять приедет, она же у вас просто поселится. Скажи ему прямо: или вы вдвоём, или он с мамой.
— Да он добрый, но как будто слепой, — устало отвечала Лена. — Я не хочу скандала. Я лучше просто уеду. Пусть поживут вместе, поймут, как это.
— В свой санаторий? — переспросила Карина. — Ты уверена?
— Уверена, — твёрдо сказала Лена. — Иначе меня просто не услышат.
Я стоял в полутемном коридоре, глядя на коврик с потёртым узором, и чувствовал себя чужим в собственной жизни.
*Значит, она серьёзно. Значит, путёвка — не прихоть, а план. И я в этом плане — препятствие.*
Вернувшись домой, я уже не мог спокойно смотреть на наш зал. На диван, который мама считала «своим». На стенку, в которую она собиралась ставить свои старые сервизы. На узкий проход к кухне, по которому мы втроём будем протискиваться все праздники.
Через пару дней мама приехала.
Я открыл дверь и еле успел отойти, потому что в коридор буквально ввалились две огромные сумки, следом — чемодан на колёсиках, потом коробка, обмотанная верёвкой. Мама мельком поцеловала меня в щёку и сразу принялась командовать:
— Так, это в зал, вот это к вам в кладовку, а это на кухню. Я привезла свой любимый казан, у вас ведь нет нормальной посуды для плова.
Лена стояла в дверях комнаты, бледная, с прикушенной губой. Я увидел, как дрогнули её плечи, когда мама, не спросив, переставила её цветок с подоконника на холодильник: «Тут ему лучше будет».
В первую же ночь я услышал, как Лена долго ворочается рядом. Потом она тихо встала, вышла в зал. Я пошёл за ней. Она стояла у окна, закутавшись в кофту.
— Я купила путёвку, — спокойно сказала она, не оборачиваясь. — На все праздники. В санаторий возле леса.
Я молчал.
— Ты же не собираешься говорить маме «нет», — продолжила она всё тем же ровным голосом. — Я знаю. Поэтому я сказала «нет» за себя.
— Ты хочешь просто уйти? — спросил я глухо.
— Я хочу отдохнуть от постоянного вторжения, — сказала она. — И да, если выбирать между тем, чтобы меня снова «подвинуло» в собственной квартире, и тем, чтобы пожить две недели в тишине, я выбираю второе.
*Две недели…* Слова маминых «несколько дней» и Лениных «две недели» схлестнулись у меня в голове. Я почувствовал себя каким‑то клоуном, который всем обещал разное.
Кульминация случилась через день.
Я пришёл с работы раньше обычного. Замок поддался туго, потому что в коридоре уже стояла ещё одна коробка, упираясь в дверь. В квартире пахло жареной курицей, моющим средством и каким‑то чужим маминым кремом. В зале на диване были разложены мамины вещи, её плед с цветочками лежал на спинке нашего кресла. На полке в стенке стояли её рамки с фотографиями.
Я замер в коридоре.
— Мама? — позвал я. — Ты что, уже всё разобрала?
Из кухни вышла она, в фартуке Лены.
— Ну, надо же было как‑то разместиться, — бодро сказала она. — Я тут присмотрела тебе место на балконе, поставим туда твой столик, будешь работать, когда мы с Леночкой будем отдыхать в зале.
— На балконе? — переспросил я, чувствуя, как внутри нарастает глухой гул.
В этот момент из спальни вышла Лена с чемоданом. Сумка через плечо, паспорт в прозрачной обложке в руке. Лицо бледное, глаза покрасневшие, но взгляд твёрдый.
— Саш, — сказала она, — я уезжаю. Сейчас.
— Куда это ты собралась? — тут же вмешалась мама. — Мы же только разместились. Как это — уезжаешь?
Лена посмотрела на неё так, что даже мне стало не по себе.
— В санаторий, — медленно произнесла она. — На все праздники. А может, и дольше. Твоя мама, Саша, решила окончательно сделать выбор.
Она повернулась ко мне и вдруг почти крикнула, голос сорвался:
— **Твоя мама решила оккупировать нашу двухкомнатную квартиру на все праздники?! отлично, развлекай её сам, готовь и убирай за ней, а я уезжаю в санаторий одна!**
Эти слова ударили, как пощечина. Я даже физически отпрянул.
— Лена, подожди, — попытался я поднять руки, остановить её. — Давай поговорим спокойно. Мама же не…
— Не что? — перебила она. — Не собирается оставаться надолго? Ты вообще видел эти коробки? Ты слышал, что она сказала по телефону твоей тёте утром? Я слышала. «Ну вот, наконец‑то перехожу жить к Саше, как и мечтала, Лена никуда не денется». Это её слова.
Я перевёл взгляд на маму. Та вспыхнула, но не смогла сразу ответить.
— Мама? — тихо спросил я. — Это правда?
Она попыталась улыбнуться.
— Ну что ты, сынок, что за громкие слова — «перехожу жить». Я просто подумала, что… Мне одной тяжело. Вы же молодые, вам не сложно будет немного меня поддержать.
— А меня кто поддержит? — задала Лена тот же вопрос, что и несколько дней назад. — Я живу в ощущении, что в любую секунду меня вытеснят из кухни, из ванной, с дивана, из собственной жизни. Ты, Саша, даже не заметил, как спокойно позволил своей маме переставить наши вещи, развесить свои фотографии, занять наш зал. Ты снова выбрал молчать.
Она достала телефон, быстро что‑то открыла и протянула мне.
На экране были сообщения от моей мамы ей. Я никогда не знал, что они так переписываются без меня.
«Потерпи, Леночка, жене положено подстраиваться под мужа и его мать»,
«Постепенно привыкнешь, я всё равно буду с вами, это естественно»,
«Куда ты денешься, если мы с Сашей родные люди, а ты ещё можешь уйти».
Среди этих фраз я увидел ещё одну, от которой у меня перед глазами потемнело: «Я приеду и тихо выстрою всё так, как мне нужно, главное, чтобы Саша ничего не подозревал».
*Главное, чтобы Саша ничего не подозревал…*
В этот момент я отчётливо почувствовал, что моя прежняя жизнь трещит по швам.
— Ты… ты правда так писала? — голос у меня сорвался, когда я обернулся к маме.
Она тоже побледнела, но потом вскинула подбородок.
— Я мать, — твёрдо сказала она. — Я лучше знаю, как тебе будет хорошо. Лена вспыльчивая, она наговорит лишнего, уйдёт, а я останусь с тобой и помогу всё наладить.
Лена горько усмехнулась.
— Вот видишь, — сказала она. — Я в этой схеме — временная. А она — навсегда. Только я не хочу так жить.
Она подняла чемодан, шагнула к двери. Я машинально перехватил ручку.
— Не уходи, — выдавил я. — Я… я не знал, что мама так пишет, правда. Я просто думал, что мы все одна семья…
— Ты много чего думал, — мягко, но твёрдо ответила Лена. — Но никогда не хотел ничего заметить. Мне нужно время, Саш. Хотя бы несколько недель, чтобы понять, есть ли у меня силы возвращаться сюда.
Она вышла в коридор. Я слышал, как щёлкнул замок. Звук её шагов по лестнице казался бесконечным.
Я остался в коридоре между разложенными мамиными коробками и пустой дверью.
После её ухода дом словно изменился.
Мамины вещи в зале вдруг стали громкими. Её плед — чужим. Часы на стене тикали слишком настойчиво. На кухне стояла чистая, но холодная посуда. Тарелка, из которой Лена обычно ела овсянку, была убрана на верхнюю полку: мама посчитала, что там ей «самое место».
Я несколько раз пытался набрать Лену. Первый раз она не ответила. Второй — отправила короткое сообщение: «Доехала. Дай мне время». Третий раз взяла трубку, но говорила сухо, словно по делу.
— Здесь тихо, — сказала она. — Я сплю и гуляю по соснам. Впервые за долгое время меня никто не поправляет, как я нарезаю салат и сколько времени провожу в душе.
Я слушал и понимал, как нелепо звучит наше «семейное счастье» на её фоне.
Неожиданно позвонила моя сестра Ира.
— Ну что, доигрался? — без приветствия спросила она. — Лена уехала?
— Ты откуда знаешь? — удивился я.
— Потому что это я помогла ей оформить путёвку, — спокойно сказала Ира. — Я давно вижу, что мама просто давит на вас обоих. Ты всегда между ними, но почему‑то неизменно оказываешься на её стороне.
Я сел на табуретку, чувствуя, как подкашиваются колени.
— Ты… оплатила ей санаторий? Зачем?
— Затем, что ты сам бы никогда не решился поставить границы, — ответила Ира. — Хоть кто‑то должен был дать Лене передышку. Вчера мама мне звонила и радостно рассказывала, как «наконец‑то переезжает к тебе насовсем». Ты понимаешь вообще, что происходит?
Я промолчал. В горле стоял ком.
Потом, уже вечером, я случайно услышал, как мама разговаривает по телефону с какой‑то своей подругой.
— Да, представляешь, — говорила она вполголоса, — Ленка сбежала в свой отдых, но ничего, поскучает и вернётся, деваться ей некуда. А если не вернётся, так я Сашу поддержу, мы с ним вдвоём справимся. Главное, я уже тут, обжилась.
В этот момент во мне что‑то щёлкнуло.
*Хватит.*
Я зашёл на кухню, сел напротив неё и неожиданно для самого себя спокойно произнёс:
— Мама, после праздников ты возвращаешься к себе. Я помогу тебе с вещами, с перевозкой, с любыми делами. Но жить у нас постоянно ты не будешь.
Она посмотрела на меня так, будто я её предал.
— Это Лена тебе наговорила, да? — прошипела она. — Она тебя от меня отрывает!
Я покачал головой.
— Это я наконец‑то подумал сам, — сказал я. — Я видел твои сообщения. Я слышал твои разговоры. Я люблю тебя, ты моя мама. Но у меня есть жена, и у нас должна быть своя жизнь. Без постоянного контроля и переездов без спроса.
Она вспыхнула, заплакала, сказала много обидных слов про «неблагодарного сына» и «чужую женщину в доме». Я слушал и понял, что раньше бы уже побежал извиняться, уговаривать. А теперь лишь тихо повторял одно и то же: после праздников ты возвращаешься к себе.
Несколько дней до наступления каникул прошли тяжело. Мы с мамой почти не разговаривали, только обменивались дежурными фразами. Квартира казалась тесной, как вагон. Я часто выходил во двор просто постоять под снегом и подышать.
Иногда мне удавалось briefно поговорить с Леной. Она рассказывала, как потихоньку привыкает к режиму, как гуляет по тропинкам, как сидит в холле с книгой. В её голосе было напряжение, но вместе с тем — какая‑то новая лёгкость.
— Я ещё не решила, как будет дальше, — честно говорила она. — Но там, у вас, я больше так не смогу. Если ты реально хочешь, чтобы мы были вместе, тебе придётся самому решать, где твоё место: между нами или рядом со мной, но на расстоянии от мамы.
Эти слова были болезненными, но честными.
После праздников я сдержал обещание. Помог маме собрать вещи, вызвал машину, отвёз её. Она всю дорогу ворчала, говорила, что я совершаю ошибку, что Лена мной крутит. Я молчал, сжимая руль, и только однажды сказал:
— Может быть, я и совершаю ошибку. Но впервые эта ошибка — мой выбор.
Когда я вернулся в нашу почти опустевшую квартиру, она казалась чужой. В зале остались пустые места, где недавно стояли мамины коробки. На стенке не хватало её рамок. Воздух был другим — словно кто‑то открыл окно и выпустил из него накопившийся за годы тяжелый запах старых обид и привычек.
Через несколько недель Лена вернулась.
Не так, как в фильмах, без объятий в аэропорту и красивых речей. Просто позвонила в домофон, сказала спокойное «Это я». Я открыл дверь и увидел её с небольшим чемоданом и новым, немного загорелым лицом. На щеке ещё остался след от подушки поезда, но глаза были ясные.
Мы сидели на кухне, молча пили чай. Между нами стояла тарелка с печеньем, которое я неловко купил по дороге с работы.
— Мама больше не живёт здесь, — тихо сказал я. — Я помог ей вернуться. Сказал, что дальше — только в гости, по договорённости.
Лена долго молчала, глядя на свою чашку.
— Я не знаю, смогу ли снова верить, что ты будешь на моей стороне, — призналась она. — Но я увидела, что ты хотя бы сделал шаг сам. И это уже не то, что было раньше.
Я кивнул. Слова прощения я не требовал. Я понимал, что это только начало длинного пути.
В тот вечер я вышел на балкон. Было прохладно, внизу во дворе дети катались на импровизированных снеговых горках, смеялись и падали в сугробы. В наших окнах не было лишних вещей, фотографий, коробок. Только тусклый свет лампы и тени двух кружек на столе.
*Я не стал лучше за один день*, думал я, глядя на мерцающие огоньки на соседнем доме. *Я долго позволял жить так, как удобно всем, кроме нас с Леной. Но сейчас, по крайней мере, я знаю, что больше не хочу возвращаться к прежней слепоте.*
В квартире было непривычно тихо. Не давящая тишина обид, а новая, ещё неосвоенная, в которой можно было говорить честно или молчать, не притворяясь. Я вернулся на кухню, сел напротив Лены. Мы не обсуждали будущие праздники, не строили больших планов. Просто сидели и потихоньку учились заново быть вдвоём в нашей, наконец‑то только нашей, двухкомнатной квартире.