Свет, пробивавшийся сквозь щели в рассохшихся ставнях флигеля, был не тёплым, золотистым, как в господских спальнях, а тусклым и пыльным.
Серые полосы ложились на каменный пол, подчёркивая каждую неровность, высвечивая дорожку муравьёв, что торопливо тащили к плинтусу найденную корку чёрствого хлеба.
Бихтер открыла глаза.
Мир вернулся не через зрение, а через запах. В нос ударила тяжёлая смесь сырой штукатурки, отсыревшей древесины и ещё чего-то, от чего сердце болезненно сжалось.
Его.
Тонкий, тёплый аромат сандала, впитавшийся в грубую шерсть старого пледа, и дорогой табак, который никогда не пах в этом флигеле.
Этот запах не принадлежал ни дому прислуги, ни флигелю. Он врывался в это убогое пространство, как преступление, громко заявляя о том, что произошло ночью.
Бихтер на ощупь провела ладонью по соседней подушке. Плоская, жёсткая, набитая сбившейся ватой.
Пустая.
Бехлюль ушёл ещё до рассвета. Растворился в тумане над Босфором, ускользнул, как вор, который не забрал ни драгоценностей, ни денег, а унёс с собой нечто куда более ценное — иллюзию безопасности этого дома.
Она приподнялась. Холодный каменный пол встретил ступни ледяным ожогом. Тело наливалось тупой болью. Каждая мышца ныла: от жёсткой кушетки, от ночного холода, от той отчаянной, почти безумной страсти, с которой они пытались переписать свою судьбу хотя бы на одну ночь.
«Наследник».
Вчера это слово было клеймом. Сегодня превратилось в опору. Ещё вчера её, законную жену хозяина дома, вышвырнули во флигель, как провинившуюся служанку.
А сейчас в груди рождалось странное ощущение: в руках у неё крошечный детонатор, способный со временем разнести сияющий особняк Зиягилей на блестящие, режущие осколки.
Бихтер поднялась и подошла к умывальнику в углу. Вода в кувшине за ночь успела стать колючей как лёд. Она зачерпнула её ладонями и плеснула в лицо.
Не вздрогнула, не ойкнула. Холод стянул кожу, превратил черты в маску. Гладкую, непроницаемую, идеально выверенную.
Где-то у камина тускло блеснуло что-то металлическое.
Бихтер наклонилась. На тёмном полу лежала маленькая запонка, серебряный квадрат с аккуратно выгравированными инициалами: «Б. Х.».
Бехлюль Хазнедар.
Воспоминание вспыхнуло: торопливые движения в темноте, скомканная рубашка, его пальцы, спешно застёгивающие пуговицы, лёгкая дрожь от каждого шороха ветки за окном.
Он обронил её здесь.
Металл оказался холодным и неожиданно тяжёлым. Острые грани впились в ладонь, словно хотели оставить след. Улика. Один маленький, блестящий предатель.
Если бы сейчас сюда заглянула Катя с ведром или, Аллах упаси, Фирдевс, этой крохотной вещице хватило бы, чтобы поставить крест на их жизнях.
— Неосторожен, любимый, — прошептала она в полумраке.
Запонка исчезла в глубоком кармане её серого платья-униформы. Теперь это был не компромат, а талисман.
Главный дом встретил её другим миром. Тёплым, густым, пахнущим ванилью и корицей.
После сырого флигеля воздух в особняке казался почти сладким. От перепада запахов и температуры у Бихтер едва не закружилась голова.
Здесь тепло не только от батарей и каминов, здесь было тепло достатка: мягкий ворс ковров, мягкое электрическое сияние, едва слышный шёпот дорогих кондиционеров.
В холле царила суета, близкая к истерике.
— Нет, нет и ещё раз нет! — звонкий голос Нихаль летал под лепным потолком, как вспуганная птичка.
— Я сказала: кремовый, а не бежевый! Это два разных цвета, вы разве не видите? Совсем ничего не понимаете?
Посреди гостиной накрыли огромный стол. Он был заставлен подносами с пирожными, миниатюрными тортиками, хрупкими безе, многослойными муссами. Кондитерская «Пелит», любимица стамбульской элиты, прислала лучший десертный десант для невесты.
Нихаль, в лёгком шёлковом халате цвета утреннего неба, стояла у стола как маленькая королева на сладком престоле.
Большие глаза блестели возбуждением, щёки вспыхивали нездоровым румянцем. Вся её тонкая фигурка дрожала от нетерпения, тревоги и счастья.
Чуть поодаль, в глубоком кресле, как тень на фоне её сияния, сидел Бехлюль. На нём был безупречный костюм, но всё в его облике кричало о внутреннем разгроме. Взгляд, устремлённый сквозь окно к Босфору, проходил мимо реальности. В пальцах вертел вилку, ни разу так и не коснувшись десерта.
— А вот и наша Бихтер! — Нихаль, заметив мачеху, всплеснула руками, как ребёнок, увидевший новую игрушку.
— Ты пришла как раз вовремя! Мне нужен судья. Бехлюль совершенно бесполезен, ему «всё одинаково вкусно». Как можно быть таким равнодушным к собственной свадьбе?
Бихтер ступила в круг мягкого света, падавшего от люстры. Серое платье казалось здесь ещё более скромным; тонкая ткань тихо шуршала, будто извиняясь за своё присутствие среди атласа и кружева.
— Доброе утро, Нихаль. Бехлюль.
От её голоса плечи мужчины вздрогнули, словно по спине полоснули тонким кнутом. Медленно повернул голову.
В его глазах стоял не просто страх. Паника. Звериный ужас загнанного в угол человека, который знает: преступление уже совершено, а наказание лишь вопрос времени.
Он всматривался в её лицо, пытаясь найти хоть намёк на вчерашнюю ночь: тень, улыбку, тайный знак. Но в ответ видел ровную маску. Никаких щелей, через которые можно было бы проникнуть к настоящей Бихтер.
— Доброе утро, тётя, — выдавил он хрипловато. Голос сел, будто всю ночь кричал или пил ледяную воду.
Нихаль уже подлетела с тарелкой, как маленькая фея с волшебной ложечкой.
— Попробуй вот этот! С фисташками! — она поднесла к губам Бихтер ложечку с аккуратным кусочком торта. — Кондитер клялся, что это их лучший рецепт, но мне кажется, есть какая-то горечь. Скажи честно!
Сладость буквально взорвалась на языке, тяжёлая, липкая, затягивающая, как приторный сироп. А под этим — тонкая, как укол, нота жжёного сахара. Небольшая, но ощутимая.
— Вкус сложный, — медленно ответила Бихтер, давая себе время и на слова, и на взгляд. — Сначала кажется очень сладким, почти бесстыдно сладким. А потом во рту остаётся горькое послевкусие. Очень… символично.
Она подняла глаза на Бехлюля.
— Тебе стоит попробовать, Бехлюль. Такой вкус не забудешь. Вкус неизбежности.
Вилка громко стукнулась о фарфор. Тарелка дрогнула, тонко звякнув.
— Не хочу сладкого, — резко бросил он и отодвинул десерт. — У меня изжога.
— Изжога? — Нихаль удивлённо округлила глаза. — От чего, милый? Ты ведь даже не завтракал.
Он, не глядя на неё, сгорбился глубже в кресле:
— От… — губы едва шевельнулись: — от лжи…
Его взгляд столкнулся с тяжёлым, предупреждающим взглядом Бихтер.
— От кофе, — тут же поправился. — С утра переборщил.
В комнату почти скользнула Фирдевс. Как всегда, безупречная: каждый волос на месте, плотный слой пудры, скрывающий бессонную ночь, лёгкий дневной макияж, и привычное выражение хищного генерала, который осматривает поле боя до сражения.
— Что за шум, а драки всё ещё нет? — её улыбка осветила комнату, но глаза в ту же секунду, как рентген, прочесали пространство.
Взгляд задержался на дочери. Дольше, чем обычно. В этом внимательном прищуре была не просто материнская привычка.
Фирдевс всегда чувствовала малейшие колебания настроения, как акула чувствует кровь. Вчера вечером перед ней стояла женщина, выброшенная под ливень. Сегодня та же дочь, но в глазах зажглось иное пламя. Не счастье, не влюблённость. Решимость.
Затем взгляд метнулся к Бехлюлю. Сгорбленный силуэт, тугой комок в горле, поза человека, который всё время ожидает удара. Запах страха ощущался почти физически.
— Дегустация? — Фирдевс подошла к столу, изящно взяла двумя пальцами миниатюрное безе и аккуратно откусила. — Восхитительно. Нихаль, ты сегодня просто светишься. Любовь всегда украшает женщину.
— Спасибо, госпожа Фирдевс, — Нихаль вспыхнула. — Я хочу, чтобы всё было безупречно. Папа звонил из Анкары, сказал, что вернётся завтра утром, прямо к приезду декораторов.
— Аднан-бей всегда держит слово, — кивнула Фирдевс, между делом оценивая реакцию зятя и дочери на это замечание. — Кстати, Бихтер, дорогая, у меня к тебе есть одно дело. Зайди ко мне в комнату минут через пять. Нужно разобраться со списком гостей со стороны невесты. Опять путаница с кузинами.
Это прозвучало мягко, но в интонации слышалось: приказ.
— Конечно, мама, — спокойно ответила Бихтер.
Поднимаясь по лестнице, она почти чувствовала на лопатках взгляд Бехлюля.
Жгучий, просительный, обречённый. Хотелось обернуться, бросить хоть один взгляд, дать хоть крошечный знак поддержки. Но она заставила себя смотреть только вперёд. Жалость сейчас была роскошью, которую она больше не могла себе позволить.
В комнате Фирдевс пахло её любимым лавандовым кремом и дорогими тонкими сигаретами. Из окна тянуло лёгким бризом с Босфора, но воздух здесь всё равно казался густым, насыщенным женскими тайнами.
Фирдевс закрыла дверь и повернула ключ в замке. Щелчок прозвучал как выстрел стартового пистолета.
— Выкладывай, — развернулась она к дочери, скрестив руки на груди.
— О чём ты, мама?
— Не начинай, Бихтер, — голос был жёстким, но без крика. — Я тебя рожала, я тебя растила. Я знаю, как ты дышишь. Вчера ты была похожа на собаку, которую выгнали под дождь. А сегодня ходишь по дому, словно в кармане у тебя ключи от всех сейфов Зиягилей.
Она сделала шаг ближе, почти коснулась носом её шеи, вдохнула.
— И от тебя пахнет. Не сыростью флигеля. От тебя пахнет мужчиной.
Бихтер не отступила. Напротив, выдержала этот взгляд иронично, с лёгкой, почти ледяной улыбкой.
— У тебя галлюцинации, мама. Это запах победы.
— Победы? — в глазах Фирдевс мелькнуло одновременно и любопытство, и тревога. — Или безрассудства? Ты была с ним? Ночью?
Бихтер обошла мать и подошла к туалетному столику. Взяла в руки тяжёлый хрустальный флакон духов, те самые, которыми Фирдевс пользовалась только в особые случаи. В стекле отразилось её лицо — незнакомое, новое.
— Аднан хочет внука, мама. Наследника. Вчера он прямо сказал об этом Бехлюлю. Это прописано в их контракте.
Глаза Фирдевс округлились, как будто ей в лицо брызнули холодной водой:
— И?
— И Нихаль не выдержит. Она слишком тонкая. Ни телом, ни душой. Её можно сломать словом, а что уж говорить о беременности. Аднан это знает. Но ему нужен не ребёнок как таковой. Ему нужен символ. Крюк, на котором он повесит Бехлюля.
— К чему ты всё это ведёшь? — голос Фирдевс стал тише.
— К тому, что в этом доме действительно появится ребёнок, — Бихтер спокойно поставила флакон на стол. — Сильный мальчик. С кровью Хазнедаров. Но носить его буду я.
У Фирдевс дрогнуло лицо. Она чуть отступила и схватилась за спинку кресла. Под слоем пудры проступил болезненный серый оттенок.
— Ты… — шёпот. — С ума сошла. Хочешь родить от Бехлюля и выдать его за…
— За кого, мама? — уголки губ Бихтер дрогнули. — У меня есть муж. Законный. Он иногда вспоминает, что у него есть жена, и навещает её. Кто сможет доказать обратное? А если ребёнок «решит» родиться немного раньше срока… Стрессы, нервные срывы. Пожар. Врачебная ошибка. Такое случается.
— ДНК-тест, — еле слышно выдохнула Фирдевс. — Аднан не мальчик. Если хоть на секунду заподозрит…
— Аднан слишком уверен в себе, чтобы позволить себе сомневаться в собственной мужественности, — в голосе дочери прозвучала едкая усмешка. — Он будет не сомневаться, а гордиться. Получит своё — сына. А я получу то, за что борюсь — неприкосновенность. Матерь наследника в этот дом во флигель уже не вышвырнешь.
В комнате повисла тишина. Только за окном где-то далеко кричали чайки.
Фирдевс смотрела на дочь с тем самым ужасом, который постепенно, почти незаметно для самой себя, уступает место уважению.
Это было безумно. Опасно. И в то же время… в этом безумии чувствовался знакомый почерк. Где-то она уже видела эту готовность играть не на деньги, а на жизнь.
— Бехлюль согласился? — наконец спросила она, выпуская воздух сквозь зубы.
— У него не было дороги назад, — в голосе Бихтер прозвучала не гордость, а усталость. — Он любит меня. И ненавидит Аднана. За всё, что тот с ним сделал. Это наша общая месть.
Фирдевс отошла к окну. Руки чуть дрожали, когда доставала сигарету и прикуривала. Дым затуманил стекло.
— Пойми, — выдохнула она в сторону моря, — стоит тебе ошибиться хоть на шаг… хоть на полшага… Аднан закатает нас в бетон. Живыми.
— Я не собираюсь ошибаться, — тихо ответила Бихтер. — Но мне нужна ты.
— Что тебе нужно?
— Алиби. Сейчас. И в ближайшие недели. Ты должна стать моей тенью. Твоё присутствие рядом — мой лучший щит. Я — «примерная жена», всё время в твоём обществе. И ещё… — она сделала паузу. — Мне нужно, чтобы ты держала Нихаль в постоянной занятости. Пусть утонет в собственных лентах, тортовых пробых и сервировках. Чем меньше у неё времени смотреть по сторонам, тем дольше у нас есть время.
Фирдевс затянулась глубоко, выпуская густую струю дыма к потолку.
— Хорошо, — резко сказала она. — Я в игре. Но, Бихтер, запомни: если корабль даст течь, первая лодка будет моей. Материнский инстинкт погибать вместе с ребёнком во мне так и не проснулся.
Бихтер мягко улыбнулась:
— Я прекрасно это знаю, мама. Именно поэтому мы с тобой и команда.
День потёк вязко, как густой сироп.
После обеда в ялу ворвались декораторы с рулетками, рулонами тканей, эскизами. Консервативные стены особняка заполнили чужие голоса, обсуждения оттенков, споры о формах свечей и высоте цветов в вазах.
Нихаль сияла в этом хаосе, как дирижёр на своём первом большом концерте. Раздавала указания, меняла решения, спорила, смеялась, капризничала. В её мире сейчас существовали только банты, скатерти и «тот самый» оттенок кремового.
Бихтер воспользовалась этим балаганом, чтобы исчезнуть. Тихо вышла в сад и направилась к старой беседке у самой воды, туда, где Босфор отбрасывал серебристые блики на старые доски причала.
Ветер с моря был прохладным, солёным. Он смывал с кожи сладкий запах тортов, выдувал из головы тяжёлые слова.
Она опустилась на деревянную скамью и смотрела на корабли, лениво ползущие по воде. Внутри всё звенело от напряжения и странной уверенности. Тело, будто проснувшись после многолетнего сна, казалось другим. Каждое прикосновение к себе — к животу и груди — отзывалось вопросом: а вдруг уже? а вдруг внутри зародилось то самое, из-за чего она готова рискнуть всем?
— Ты здесь.
Голос Бехлюля прозвучал совсем рядом. Он подошёл почти неслышно, шаги по мягкой траве терялись в шёпоте волн.
Бихтер не обернулась.
— Тебе не надо сюда приходить. Нас могут увидеть из окон.
— Мне всё равно, — глухо ответил он и сел рядом, сохраняя расстояние, будто между ними стояла стеклянная перегородка. — Я не могу там дышать. Нихаль… она сжимает вокруг меня петлю. У неё уже есть план нашей жизни на десять лет вперёд — где жить, куда летать, как назвать детей…
На слове «дети» голос предательски дрогнул.
— Она решила, что сына назовём Мелихом. В честь твоего отца. «В знак уважения к Бихтер». Как тебе такой сюрприз? По-моему, это изысканная пытка.
— Ирония, — тихо отозвалась она. — Очень турецкая ирония. Мелих… красивое имя.
— Не надо, — он закрыл лицо ладонями. — Не могу думать, что было ночью. Это безумие.
— Это жизнь, Бехлюль, — спокойно сказала она, глядя на воду. — Мы пытаемся создать новую жизнь там, где Аднан умеет только подчинять и запугивать.
Он повернулся к ней. В этом взгляде не осталось ни дерзости, ни прежнего легкомысленного блеска. Только мужчина, которого прижали к стене.
— А если он узнает? Если вернётся раньше? Мы же ходим по лезвию.
— Сейчас он в Анкаре, у министра. Папки, приёмы, протокол. Всё расписано. До утра он сюда не вернётся. Нынешняя ночь, Бехлюль, — последняя, когда у нас есть хоть видимость спокойствия.
— Спокойствия? — он коротко, зло усмехнулся. — Я вздрагиваю от любого звонка. У меня телефон как граната в кармане.
Как будто в ответ на его слова в кармане пиджака что-то завибрировало.
Бехлюль вздрогнул всем телом. Медленно достал телефон, взглянул на экран.
— Это он? — спросила Бихтер.
— Нет. Сообщение. Номер незнакомый.
Он открыл СМС. Глаза пробежали по короткому тексту. Телефон выскользнул из пальцев и мягко упал в траву.
— Что там? — Бихтер сжала его запястье. Кожа под пальцами показалась ледяной.
— Читай, — прошептал он, не в силах поднять взгляд.
Она подняла аппарат и прочитала:
«Я видел, как ты выходил из флигеля в 4:15 утра. Красивая запонка, Бехлюль-бей. Серебряная. С инициалами. Интересно, кому она больше понравится: Нихаль или Аднану?»
Мир перед глазами чуть поплыл. Солнце потеряло яркость, а воздух вокруг стал вязким.
— Кто это? — едва выговорила она.
— Понятия не имею, — он сглотнул. — Бешир? Дениз-ханым? Кто-то из охраны?
— Запонка… — Бихтер резко сунула руку в карман платья. Пальцы нащупали знакомый холодный квадрат. — Она у меня. Я нашла её утром у камина. Никто не видел.
— Значит, видели не запонку, а меня, — судорожно прошептал он. — Как я вышел. Или… они просто блефуют? Бихтер, это… конец. За нами следят. Каждый шаг под прицелом.
— Тише, — она сжала его плечо, возвращая ему дыхание. — Если бы хотели сразу сдать нас Аднану, уже сделали бы это. Никаких игр. Это шантаж.
— Им нужен… — он запнулся. — Что им нужно?
Телефон пискнул снова. Новое сообщение.
«Цена молчания — один миллион лир. Сегодня. В полночь. Сумка с деньгами — в лодку у старого причала. И без фокусов. Копия записи с камеры ночного видения уже в облаке. Если я не отменю отправку — ссылка уйдёт Аднану автоматически».
Камера ночного видения.
Бихтер почувствовала, как по спине пробежал холодок. Они просчитали многое — но не всё. Аднан, человек, для которого контроль давно стал религией, оказался предусмотрительнее, чем ей хотелось верить.
Камеры не только в доме, но и в саду. В тени деревьев. Вдоль дорожек. На углу флигеля.
Мы играли в шпионов, а жили в его крепости, мелькнуло с горечью.
— У меня нет миллиона, — глухо сказал Бехлюль. — Ни на одном счету. Аднан перекрыл все краны. В кармане мелочь на сигареты.
— У меня есть украшения, — быстро отозвалась она. — Сапфировое колье. Бриллиантовый гарнитур со свадьбы. Но даже если заложу — ни один ломбард не даст миллион за один день. Да и открыть рот в таком месте — значит разбудить слухи.
Он смотрел на неё, будто на спасательный круг, который сам же пробил насквозь:
— И что нам теперь делать?
Бихтер перевела взгляд на воду. Внутри включился знакомый, почти безжалостный механизм расчёта. Шантажист. Миллион. Полночь. Старый причал. Кто? Зачем?
— Подумай, кто в нашем окружении по-настоящему нуждается в деньгах, — сказала она вслух. — Не просто хочет лишний браслет, а готов рискнуть шкурой ради такой суммы.
— Слуги? — он перечислял почти машинально. — Несрин? Джемиле? Саит?
— Нет, — качнула головой. — Они зависимы от Аднана. Они боятся даже слова «скандал». Здесь нужен кто-то… умнее. Или тот, у кого есть доступ к системе безопасности.
Бихтер вспомнила холодный, оценивающий взгляд мадемуазель Дениз. В этом взгляде не было ни любви, ни дружбы — только верность хозяину. Она бы отдала запись Аднану бесплатно, подумала Бихтер. Дениз не стала бы играть в шантаж.
Кто ещё?
В памяти всплыло сухое лицо Хильми Онала, отца Нихата. Враг семьи, человек, который давно ищет любую трещинку в броне Зиягилей. Но как бы он проник в их камеры?
— Взлом, — произнесла вслух. — Кто-то вскрыл систему безопасности Аднана.
— Или кому-то изнутри заплатили за доступ, — добавил Бехлюль.
— Сейчас не так важно, — покачала она головой. — Главное — как ему заткнуть рот. У нас нет миллиона. Зато есть то, чего он, возможно, боится больше денег.
— Что ты хочешь сказать?
— У нас есть сам Аднан, — медленно сказала она. — Его тень над каждым.
Он уставился на неё, не веря, что она произносит это серьёзно.
— Шантажист ждёт деньги сегодня. Если их не получит — отправит видео. Значит, у нас есть всего один шанс — перехватить не деньги, а его самого. Его телефон. Его страх.
— Как? Мы даже не знаем, кто это.
— Зато знаем, где он будет, — холодно ответила Бихтер. — В полночь. У старого причала. Ради миллиона он придёт. Жадность редко опаздывает.
— И что тогда? Придём с пустой сумкой и…? — он не договорил.
— Придём, — повторила она. — Увидим его лицо. А дальше будем действовать по обстоятельствам.
Вечер накрыл ялу плотным покрывалом. Воздух сделался тяжёлым, липким. От волнения хотелось открыть все окна, но никто не решался.
Нихаль, измученная хлопотами, приянла таблетки и почти сразу уснула, обняв папку с эскизами. Фирдевс заперлась у себя под предлогом мигрени. На самом деле слушала каждый шорох в коридоре.
Внизу, в большой гостиной, Бихтер и Бехлюль сидели по разным углам, каждый с книгой в руках. Ни один не мог вспомнить, что читает. Страницы перелистывались сами собой. Гулкое тиканье напольных часов било по нервам, как молоток.
Десять вечера. Пол-одиннадцатого. Одиннадцать.
Бихтер подняла глаза, поймала его взгляд. Беззвучно, одними губами:
— Пора.
Они вышли через чёрный ход кухни. Ночь стояла безлунная, густая. Сад погрузился в мягкий полумрак, только где-то вдалеке слабо светился город.
Идеальная ночь для тех, кто не хочет, чтобы их видели.
Бехлюль нёс тёмную спортивную сумку. Внутри — лишь аккуратно сложенные газеты. Бумажный фантом миллиона.
По щебёночной дорожке к старому причалу они шли, держась в тени кипарисов и кустов. Сердце Бихтер колотилось где-то в горле. В кармане пальцы судорожно сжимали тяжёлый предмет: бронзовое пресс-папье в форме старинного глобуса, которое она днём незаметно забрала со стола в кабинете Аднана. Глупое оружие, но лучше пустых рук.
Причал был пуст. Старенькая лодка у берега покачивалась на лёгкой волне, тихо поскрипывая уключинами.
— Клади сумку в лодку, — шёпотом сказала она. — И отходим к сараю.
Сумка упала на деревянное сиденье. Они отступили в сторону, в густую тень эллинга. Тьма спрятала их, но не успокоила.
Минуты тянулись бесконечно. Пять. Десять.
Никто не приходил. Только трость ветра касалась камышей, да всплески воды указывали, что Босфор живёт своей жизнью.
— Он не придёт, — прошептал Бехлюль. — Понял, что это ловушка.
— Жадность редко умеет думать, — ответила Бихтер. — Жди.
И в этот момент по гравию послышались шаги. Не робкие, не крадущиеся. Уверенные, тяжёлые. Человек шёл так, как ходят у себя дома.
Луч фонарика вдруг прорезал темноту, метнулся по дорожке, скользнул по лодке, задержался на сумке.
Фигура была мужской. Высокий силуэт в длинном тёмном пальто. Свет выхватывал лишь отдельные детали: манжету белой рубашки, строгие туфли.
Он подошёл к лодке, посветил внутрь. Увидел сумку. Но даже не попытался сразу её взять. Медленно поднял фонарь выше, направил луч прямо в тень, где прятались двое.
— Выходите, — прозвучал знакомый, слишком знакомый голос. Спокойный, низкий, с тем ледяным оттенком, от которого обычно стихали все разговоры в гостиной. — Я знаю, что вы здесь.
Бихтер почувствовала, как останавливается дыхание. Кровь в жилах будто застыла.
Это был не таинственный шантажист. Не хакер. Не слуга.
В узкий круг света шагнул Аднан Зиягиль.
Он стоял у самого края причала, опираясь на трость. Другой рукой держал телефон. Лицо, наполовину освещённое фонарём, казалось чужим и в то же время пугающе знакомым.
— Аднан… — голос Бехлюля сорвался, превращаясь в хрип. Спина его словно прилипла к холодной стене сарая.
Аднан чуть наклонил голову, наблюдая за ними, как за двумя школьниками, пойманными на краже в школьной столовой.
— Вы искали автора сообщений? — спросил он, и голос его прозвучал почти мягко. — Он перед вами.
Он сделал несколько неторопливых шагов к лодке, не сводя с них глаз.
— Хотел посмотреть, насколько далеко вы зайдёте, — продолжил он. — Насколько глубоко увязнете. И честно? Вы не разочаровали. Вы пришли не каяться. Вы пришли торговаться. Или… — его взгляд скользнул к оттопыренному карману Бихтер. — Устранять проблему?
Бихтер инстинктивно прикрыла карман ладонью. Бронзовый шар пресс-папье холодил бедро.
— Дядя, я… — начал Бехлюль.
— Молчи, — резанул воздух его голос. — Ни одной новой лжи из твоих уст я больше слышать не желаю.
Он наклонился к лодке, достал сумку. Резким движением расстегнул молнию и вывернул её над досками причала. Газеты рассыпались под ноги. Ветер подхватывал лёгкие листы, унося в воду, рвал их на мокрые клочки.
— Мусор, — спокойно констатировал он. — Мусор вместо чести.
Он развернулся к Бихтер.
— А ты… — в голосе не было ни ярости, ни крика. Только усталость человека, которого в сотый раз предают. — Тебя я вытащил из нищеты. Одной росписью в ЗАГСе поднял над теми, кто шептался тебе вслед. Одел в шёлк, посадил за свой стол… И ты решила, что сможешь выносить в моём доме чужого ребёнка и выдать его за мою кровь?
У Бихтер подкосились ноги. Откуда он знает про ребёнка? Про план, который она ещё даже не успела признать самой себе до конца?
Она вспомнила флигель. Камин. Его странную, глухую заделку.
— Вы думали, что это вы слушаете меня? — Аднан тихо рассмеялся, но от этого смеха по коже побежали мурашки. — Что это вы нашли тайную лазейку в старом дымоходе?
Он покачал головой, как учитель, отчитывающий нерадивых учеников.
— Я знал об этой акустической трубе еще до того, как ты вошла в этот дом. Я специально оставил этот канал открытым со стороны флигеля. Мне было интересно, как быстро ты найдешь способ подслушивать.
Он сделал шаг к ней.
— Но ты забыла одно, дорогая. В этом доме стены работают только в одну сторону. Пока ты прижимала ухо к холодным кирпичам, мои микрофоны, спрятанные за штукатуркой твоей жалкой комнаты, транслировали мне каждое твое дыхание. Я слышал, как ты скреблась там как мышь. И я слышал каждое слово этой ночью
Рука его поднялась и замерла на уровне её горла. Пальцы легли на шею несильно, но так, чтобы она ощутила: одно его движение — и воздух перекроется.
— Ты хочешь подарить мне наследника? — прошептал он почти ласково. — Ребёнка, зачатого в ненависти?
Он наклонился к её уху так близко, что тёплое дыхание обожгло кожу.
— В этом доме появится наследник, Бихтер. Обязательно появится. И в его жилах будет течь кровь Хазнедаров, как ты и мечтала.
Каждое слово врезалось в мозг как клеймо.
— Но вынашивать его будешь не ты. Ты будешь смотреть, как растет живот у моей дочери. Как Бехлюль держит руку на ее талии, чувствуя толчки своего сына. А ты… будешь просто тенью. Бесплодной, красивой тенью в углу детской.
Он резко оттолкнул её. Доски причала ударили по коленям, боль отдалась в пояснице.
— Вот это будет твоя настоящая тюрьма, — произнёс он уже ровнее. — Видеть продолжение своего любимого в другой женщине. И знать, что ты никогда не сможешь дать ему того же.
Он выпрямился, поправил манжеты, как будто только что завершил деловую встречу, а не разбил две жизни.
— А теперь — все спать, — будничным тоном сказал он. — Завтра сложный день. У нас свадьба. И вы оба будете на ней выглядеть самыми счастливыми людьми на свете. Иначе… — он чуть кивнул в сторону чёрной воды. — Босфор глубок. Он многое скрывает. И мало кого ищет обратно.
Трость чётко застучала по гравию. Каждый удар отдавался в висках: тук… тук… тук… — словно забивали гвозди в крышку невидимого гроба.
Аднан ушёл не оборачиваясь.
На причале, в темноте, остались двое. Мужчина и женщина, чьи судьбы связались ночью и оказались сломаны за несколько минут. Они стояли на коленях, без сил, прижатые к сырому дереву, придавленные тяжестью правды, которая оказалась страшнее любой выдуманной угрозы.
Где-то вдалеке продолжали плыть по Босфору корабли. Жизнь шла своим чередом. А их собственная только что разделилась надвое — на «до» и «после» ночи у старого причала.
🤓 Благодарю за ваши ценные комментарии и поддержку — они вдохновляют продолжать писать и развиваться. Подпишитесь, чтобы не пропустить следующую главу!