Начало рассказа
Глава 3. Гамма
Кафе «Ностальгия» пряталось в подвальчике на Пушкинской — старое место, ещё с советских времён. Низкие потолки, лампы под абажурами, запах кофе и корицы. Нина сидела за угловым столиком и смотрела на дверь.
Без пятнадцати три. Регина напишет, что опаздывает. Или не придёт вообще.
Нина не знала, чего хочет больше.
Вчера, после того как увидела Витьку у её подъезда, она просидела на лавочке в сквере до темноты. Потом поехала домой. Витька уже был там — смотрел телевизор, что-то про футбол. Спросил: «Ты где была?» Она сказала: «Гуляла». Он кивнул и отвернулся к экрану.
Тридцать лет назад он бы заметил. Грязную юбку, порванные колготки, красные глаза. Тридцать лет назад он бы обнял и спросил, что случилось. А теперь — кивнул и отвернулся.
Может, дело не в Регине. Может, они просто закончились — давно, незаметно, по капле. А Регина — только повод.
Дверь открылась.
Она.
* * *
Регина выглядела иначе, чем на концерте. Никакого вечернего платья — джинсы, свитер, волосы в хвост. Без косметики почти. Молодая. Красивая. Нина вдруг увидела её глазами Витьки и почувствовала, как внутри что-то сжалось.
— Нина Сергеевна! — Регина подошла, наклонилась, чмокнула в щёку. — Спасибо, что пришли. Я так рада.
— Садись.
Регина села напротив. Глаза бегали — на стол, на стену, на официантку. Куда угодно, только не на Нину.
— Кофе будешь?
— Да. Капучино. — Она теребила салфетку. — Нина Сергеевна, я хотела…
— Подожди.
Нина подняла руку, подозвала официантку. Заказала два капучино. Дождалась, пока девушка отойдёт.
— Теперь говори.
Регина подняла глаза. В них было что-то… страх? Вина? Нина не могла разобрать.
— Я не знаю, с чего начать.
— С начала.
Пауза. Регина мяла салфетку — уже в клочья.
— Вы же понимаете, да? — сказала она наконец. Тихо, почти шёпотом. — Вы всё поняли. На концерте. Я видела, как вы смотрели.
Нина молчала. Ждала.
— Я не хотела. Правда. Оно само как-то… — Регина всхлипнула. — Он пришёл ко мне за консультацией. Полгода назад. Сказал, что хочет помочь с интерпретацией. Что у него опыт, а у меня голос, и вместе мы можем…
— Полгода?
— Да.
Полгода. Нина пыталась вспомнить, что было полгода назад. Март. Весна. Витька тогда стал чаще уходить по вечерам — она думала, депрессия отступает, он возвращается к жизни. Радовалась.
— Продолжай.
— Мы занимались. Разбирали арии, романсы. Он столько знает, Нина Сергеевна. Столько помнит. И когда он рассказывает — он будто оживает. Глаза горят, руки… — Она осеклась. — Простите.
— Не извиняйся. Рассказывай.
Регина смотрела в стол.
— Я не знаю, как это вышло. Однажды он просто… остался. После занятия. Мы пили чай, разговаривали. Он рассказывал про свою карьеру, про то, как потерял голос. Плакал. Я никогда не видела, чтобы мужчина так плакал.
Нина тоже не видела. За двадцать восемь лет — ни разу. Витька не плакал. Никогда. Даже когда умерла его мать. Даже когда пришли результаты после операции — «петь больше не сможете».
А перед Региной — заплакал.
— И ты его пожалела, — сказала Нина.
— Да. — Регина подняла голову. Глаза мокрые. — Я его пожалела. А потом… потом уже не могла остановиться.
* * *
Принесли кофе. Нина обхватила чашку ладонями — горячо, почти больно. Хорошо. Боль отвлекала.
— Ты его любишь?
Регина вздрогнула.
— Я… не знаю. Мне с ним хорошо. Он меня понимает. Понимает, каково это — жить голосом. Вы не представляете, как это важно — когда кто-то понимает.
— Представляю, — сказала Нина. — Я тридцать лет с ним прожила.
Регина опустила глаза.
— Простите.
— Хватит извиняться.
Нина отпила кофе. Горький. Она забыла положить сахар. Или не забыла — просто не хотела.
— Зачем ты меня позвала? — спросила она. — Признаться? Покаяться? Или попросить отпустить его?
Регина мотнула головой.
— Нет. Я не… Я не знаю. Мне плохо, Нина Сергеевна. Каждый раз, когда он уходит — мне плохо. Потому что я знаю, куда он идёт. К вам. В вашу жизнь. А я… я как будто ворую. Кусочками.
— Ты и воруешь.
— Да. — Она не отвела взгляд. — Ворую. И мне от этого тошно. Вы единственный человек, который когда-то в меня поверил. Когда мамка пила, когда денег не было даже на проезд — вы возили меня на конкурсы. Покупали ноты. Платье на выпускной. Помните?
Нина помнила. Синее платье с блёстками. Регина в нём была как принцесса из сказки.
— Помню.
— И вот теперь я… — Регина закрыла лицо руками. — Господи, что я делаю. Что я делаю.
Нина смотрела на неё и не чувствовала ничего. Совсем ничего. Пустота. Как будто внутри выключили свет.
Она должна была злиться. Кричать. Плеснуть кофе в лицо. Так делают в кино. Так, наверное, делают нормальные женщины, когда узнают про измену мужа.
А она сидела и смотрела.
— Регина, — сказала она наконец. — Подними голову.
Та подняла. Тушь потекла, глаза красные.
— Я не буду на тебя орать. И кофе на тебя не вылью. Не потому что простила — я не простила. Просто… устала.
— Устали?
— Да. Очень устала. От всего. — Нина допила кофе. — Я знаю Витьку тридцать лет. Он эгоист. Всегда был. Я думала, с возрастом пройдёт. Не прошло. — Она поставила чашку. — Ты для него — не любовь. Ты — зеркало. Он смотрит в тебя и видит себя молодого. Голосистого. Успешного. Ты восхищаешься им — и он чувствует себя живым. Вот и всё.
Регина молчала.
— Это не значит, что я тебя оправдываю. Не значит, что прощаю. Просто хочу, чтобы ты знала, во что вляпалась. Он тебя бросит. Не сейчас — попозже. Когда найдёт другое зеркало. Помоложе, поярче. Или когда ты перестанешь восхищаться. Для Витьки это одно и то же.
— Откуда вы знаете?
— Потому что я сама была таким зеркалом. Тридцать лет назад.
* * *
Из кафе Нина вышла одна. Регина осталась — сказала, ей нужно посидеть, подумать.
На улице моросил дождь. Нина шла без зонта — плевать. Волосы намокли, потекли по лицу. Или это слёзы? Она не понимала.
Остановилась у витрины какого-то магазина. Посмотрела на своё отражение.
Пятьдесят четыре года. Седина. Морщины вокруг глаз. Руки с набухшими венами. Когда она успела постареть? Вчера ещё была молодая, красивая — Витька звал её «мой соловей». А сегодня — бабка в мокром пальто, которую бросил муж ради тридцатидвухлетней.
Телефон зазвонил. Катька.
— Мам, ты где?
— На улице. Гуляю.
— Под дождём?
— Да.
Пауза.
— Мам, ты в порядке?
— Нет, Катюш. Не в порядке.
Она сама не знала, зачем сказала. Вырвалось. Наверное, устала врать.
— Мам, что случилось? — Голос у Катьки стал острым, взрослым. — Это папа? Что он сделал?
— Откуда ты…
— Мам. Я приеду. Сейчас. Ты где?
— На Пушкинской. Возле… — Нина огляделась. — Возле аптеки.
— Стой там. Не уходи. Я буду через двадцать минут.
Короткие гудки. Нина прислонилась к витрине и закрыла глаза.
Откуда Катька знает? Почему спросила про папу — сразу, без раздумий?
* * *
Катькина машина — старенький «Рено» — притормозила у тротуара. Дочь выскочила, подбежала.
— Господи, мам. Ты же насквозь. — Стащила с себя куртку, накинула Нине на плечи. — Идём в машину.
Сели. Катька врубила печку на полную.
— Рассказывай.
— Ты первая. — Нина повернулась к дочери. — Откуда ты знаешь?
Катька стиснула руль. Костяшки побелели.
— Месяц назад. Я их видела. В кафе на набережной. Папу и… её. Они держались за руки.
Месяц.
— Почему не сказала?
— А что я скажу? «Мам, папа изменяет»? — Катька мотнула головой. — Я думала, может, ошиблась. Может, не то, что кажется. Я хотела сначала сама разобраться. Поговорить с ним. Но… не смогла.
— Ты поэтому спрашивала, как он?
— Да.
— И про детей — поэтому передумала?
Катька опустила голову.
— Не хочу. Не в такую семью. Если папа может вот так… если мужики все такие… — Голос дрогнул. — Зачем тогда вообще?
Нина протянула руку, погладила дочь по голове. Как маленькую. Как двадцать лет назад.
— Не все, Катюш. Не все.
— А какой нормальный? Олег? — Катька хмыкнула зло. — Олег, который торчит на работе по двенадцать часов, потому что ему там интереснее, чем дома?
— Это другое.
— Это то же самое. Просто вариация.
Они сидели молча. Дождь барабанил по крыше.
— Что будешь делать? — спросила Катька.
— Не знаю.
— Разведёшься?
Развод. Слово упало, как камень в воду. Круги пошли.
— Не знаю, — повторила Нина. — Мне нужно время. Подумать.
— Хочешь, поживи у меня? Олег не против будет.
— Нет. Спасибо, Катюш. Но нет. Я должна сама.
Катька завела мотор.
— Отвезу тебя домой.
— Домой… — Нина усмехнулась. — Это ещё мой дом?
— Твой, мам. Твой. Он туда пришёл, не ты.
Машина тронулась. За окном плыли серые улицы, мокрые деревья, люди с зонтами. Нина смотрела и не видела.
Двадцать восемь лет. Двадцать восемь — коту под хвост.
Но злости всё ещё не было. Только пустота. И один вопрос, который она задала ещё вчера — и до сих пор не получила ответа:
За что?
Источник: Фальшивая нота 3