🦇Мистический рассказ. Завершение. ✨Телега шла уверенно, но дорога вдруг поплыла перед глазами Мирона — будто её залил не дождь, а горячий пар.
Телега шла уверенно, но дорога вдруг поплыла перед глазами Мирона — будто её залил не дождь, а горячий пар.
Сначала он решил: усталость. Ночь, страх, буря…
Но в груди что-то сжалось — туго, как ремень. В висках застучало.
По спине прошёл холодный озноб.
А следом — жар. Резкий, как из печной топки.— Э-э, сударь, вы как? — возчик обернулся, но голос его будто растворился.
То ли в шуме дождя, то ли в тумане, что затянул всё вокруг. Мирон хотел ответить. Хотел сказать: «Вроде жив».
Но воздух стал густым, как каша. Мир качнулся.
Лошадь храпнула вдали.
Колёса закружились перед глазами, как жернова. И будто кто-то выключил свет. Он рухнул — прямо в объятия темноты. Тепло.
Это было первое, что он почувствовал. Тепло, мягкое, расползающееся по телу, как мёд.
Где-то потрескивали дрова.
Пахло хлебом — свежим, только что вынутым из печи.
И травами — терпкими, лесными.Он открыл глаза.Над ним был не серый свес телеги, не хмурое небо и не туман — а добротный, деревянный потолок. Светлый, чистый, будто недавно выскобленный.
Под пальцами — тёплая, мягкая перина.
Одеяло — плотное, шерстяное, с узором, похожим на старинные знаки.Рядом стояла женщина лет пятидесяти.
Лицо — не красивое, но доброе. Крепкое. Умное. Как у тех, кто знает больше, чем говорит.
Волосы убраны в косу, перевязанную лентой.
На руках — мягкие браслеты муки, как у той, кто много месит тесто.Она помешивала отвар в глиняной крынке у русской печи, а на чугунке медленно томился суп.— Ну, наконец-то проснулись, голубчик, — сказала она, обернувшись.
— Я уж думала, ещё ночь пролежите. Жар-то вас как хватил… Страшно смотреть было. Мирон сел, охнув — голова была тяжёлая, но ясная.— Где я?..— В моём доме, — просто ответила женщина. — Я травница здешняя. Возчик ваш мимо ехал, увидел, как вы свалились прямо на дороге — еле живой. Вот и привёз ко мне. Сказал: «Бабушка, хворь у мужика тяжкая, гляди не дай помереть». Ну, я и взялась.Она подошла, подала ему чашу с тёплым отваром.— Пей. Это от дрожи и от дурного глаза.Он вздрогнул.— Какого… глаза?Травница взглянула слишком пристально.— Да не спрашивайте. Пейте.Он выпил. Горечь была сильной, но тело сразу отяжелело и успокоилось.
Лихорадка отпускала — как если бы ладонь, что сжимала его, наконец разжалась.— Ещё суп поешьте. Набирайтесь сил, — она поставила перед ним тарелку. — Дом светлый, добрый. Вас тут никто не тронет. И действительно — дом был светлый.
Тёплый.
Ни тумана. Ни запаха гнили. Ни шороха в углах.Он ел медленно, но с каждым глотком чувствовал, как возвращается к себе.
Как будто кто-то аккуратно сшивает его душу — тонкими нитками.К полудню Мирон уже уверенно стоял на ногах.
Женщина дала ему чистую воду, перекинула через плечо его кладь, что привёз возчик, и сказала:— Теперь ступай. Тебя уже ждут там, где ты муку продавал. Заберёшь свой скарб — да домой езжай, не задерживайся.Он хотел поблагодарить — но она уже отвернулась к печи, будто разговор окончен.Мирон вернулся в город.Трактир стоял на месте.
Возчика нигде не было видно.
Люди вели себя так, будто ничего странного и не случилось.Он нашёл своих покупателей, получил деньги за муку, забрал мешки, телегу, лошадей — всё там, где и оставлял.И уже вечером, когда тени начали удлиняться, он повернул лошадей в сторону дома.Мирон всю дорогу домой кутался в овчину — его бросало то в жар, то в ледяной холод.
Голова всё ещё была тяжела, будто её сдавливали обручем.
Колёса телеги глухо, мерно стучали — и с каждым стуком он чувствовал себя всё более настоящим, возвращённым в привычный мир К вечеру показались знакомые крыши — его деревня.
Тёплая, простая, родная. На крыльце уже стояла жена, Пелагея. Завидев телегу, побежала навстречу, загребая подолом снег и грязь. Едва он ступил на землю — она обняла его крепко, не как обычно.
Будто боялась, что он может исчезнуть у неё в руках.— Мирон… — прошептала она в волосы мужа. — Где ж ты был так долго… Я испужалась не на шутку.Он хотел было отмахнуться, сказать — да так, задержался по дороге…
Но увидел её глаза. Красные. Уставшие. И понял — тут не просто тревога. Пелагея увела его в дом, усадила к теплу, к печи. Сама села напротив, растирая пальцами края передника, словно не знала, как начать.— Мирон… мне сон приснился. Да не сон, может… а может, и не приснилось вовсе…Он поднял взгляд.— Говори. Она сглотнула.— Я лежала ночью… и вижу — входит женщина.
То — старуха, сухая, как корень. То — молодая, черноволосая. А глаза… глаза без дна.
Подходит ко мне, садится на грудь… и дышать не даёт. Душит. Смеётся — тихо-тихо… как крыса в подполье.
Я кричу, а голос — будто в тряпку уходит.Пелагея невольно коснулась шеи.— А потом… вдруг — свет. Будто окно отворилось на заре.
Вошла другая. Белолицая. Вся в сиянии. Волосы — как паутинка на солнце.
Подошла — и та, тёмная, как дым, растаяла. Всё исчезло. И я будто вынырнула. Она вскинула на него испуганные глаза:— Мироша… что это было?.. Ты не видел там… никого?.. Никогда?. .Мирон почувствовал, как по спине снова прошёл холод.
В памяти всплыло: белое пёрышко, лёгшее ему в ладонь.
Спаситель, что вывел его из бури.
Женщина в трактире.
Волчий силуэт.
Провал сознания.
Травница. Он понимал: ниточки тянутся к одному узлу. Но к какому — он ещё не знал.