Начало рассказа
Глава 3
До Калиновки — соседнего городка, где жила Нина — было двадцать километров по просёлочной дороге. Раньше ходил автобус, но теперь его отменили: бензин нужен фронту.
Елена и Вера вышли затемно. Шли быстро, почти не разговаривая. Утренний туман стелился над полями, роса мочила подолы юбок. Где-то вдалеке лаяла собака.
— Ты записку ей показала? — спросила Вера, когда они миновали последние дома.
— Нет.
— Почему?
Елена помолчала. Она и сама не знала почему. Записка лежала у неё на груди, под платьем, и она чувствовала её кожей — маленький квадратик бумаги, который мог означать всё или ничего.
— Пока не знаю, кому можно доверять.
Вера не обиделась. Кивнула, будто понимала.
— Правильно. На войне доверять нельзя никому. Даже себе.
Они шли дальше. Дорога петляла между холмами, ныряла в овраги, выбиралась на пригорки. Один раз пришлось прятаться в кустах — мимо проехала военная колонна, грузовики с солдатами. Елена смотрела на их лица — молодые, усталые, обветренные — и думала: сколько из них вернётся домой?
К полудню добрались до Калиновки.
Городок оказался меньше, чем представляла Елена. Одна улица, десятка три домов, церковь с погнутым крестом, здание сельсовета с красным флагом. Почта располагалась в маленьком кирпичном домике на краю площади — окна занавешены, дверь обшарпанная.
— Подожди здесь, — сказала Вера. — Я сначала одна зайду. Проверю.
Елена осталась у колодца напротив. Села на край сруба, сделала вид, что отдыхает. Мимо прошла старуха с вёдрами, покосилась, ничего не сказала. Пробежали двое мальчишек, босых, чумазых. Обычная жизнь обычного городка, в котором война — где-то далеко, за горизонтом.
Через десять минут Вера вышла. Кивнула — можно.
* * *
Нина оказалась женщиной лет сорока, сухой, жилистой, с короткими волосами и цепким взглядом. Она стояла за стойкой, перебирая конверты, и смотрела на Елену так, будто просвечивала насквозь.
— Значит, ты та самая Соколова, — сказала она вместо приветствия. — Про которую говорят в военкомате.
Елена напряглась.
— Что говорят?
— Что слишком много вопросов задаёшь. Что к врачу ходила. Что в церкви была.
Сердце Елены ухнуло вниз. Они знают. Все знают. Она думала, что осторожна, а на самом деле — как на ладони.
— Не бойся, — Нина усмехнулась. — Я не из тех. Мой муж тоже... — она не договорила. — Сама понимаешь.
— Тоже пропал?
— Тоже не согласился. С тем, что ему велели. — Нина отложила конверты. — Только его не расстреляли. Его отправили в штрафбат. Оттуда не возвращаются.
Елена молчала. Что тут скажешь? «Мне жаль»? Слова ничего не стоят.
— Вера сказала, что ты можешь помочь, — произнесла она наконец. — Что через тебя можно передать письмо. Туда.
Нина долго смотрела на неё. Потом вышла из-за стойки, подошла к двери, выглянула на улицу. Вернулась.
— Могу. Но это опасно. Для тебя, для меня, для всех, кто в цепочке.
— Я понимаю.
— Нет, ты не понимаешь. — Нина села напротив. — Ты думаешь, что понимаешь, но это не так. Ты городская, жена офицера. Ты не знаешь, как это — когда за тобой приходят ночью. Когда соседи отворачиваются. Когда дети на улице кричат «предательница» вслед.
— Вы через это прошли?
— Прохожу каждый день. — Нина достала из кармана папиросы, закурила. — После того, как мужа забрали, меня вызывали. Трижды. Спрашивали, знала ли я о его «настроениях». Не помогала ли я «врагам народа». Я отвечала — нет, не знала, не помогала. Они не поверили, но отпустили. Пока.
— Почему — пока?
— Потому что я им нужна. Почта — это информация. Кто кому пишет, откуда, что в письмах. Они думают, что я на них работаю. — Она затянулась. — А я работаю на тех, кто в лесах.
* * *
Елена слушала и не верила своим ушам.
Эта женщина — Нина с её усталым лицом и цепким взглядом — была связной. Настоящей связной, которая рискует жизнью каждый день, передавая информацию партизанам.
— Как это работает? — спросила она.
— Просто. — Нина затушила папиросу. — Раз в неделю ко мне приходит человек. Забирает почту для леса — письма, посылки, иногда медикаменты. Приносит весточки оттуда. Я передаю тем, кому они адресованы.
— А если поймают?
— Значит, поймают. — Нина пожала плечами. — Я не боюсь смерти. Боюсь только одного — что не успею сделать то, что должна.
Вера сидела молча, слушала. Елена поймала её взгляд — в нём было то же восхищение, что чувствовала она сама.
— Вы можете передать моё письмо? — спросила Елена. — Мужу?
— Если он там — могу попробовать. Но не обещаю, что дойдёт. В лесах много отрядов, они не все между собой связаны. И не все... — она замялась. — Не все те, за кого себя выдают.
— Что вы имеете в виду?
— Есть настоящие партизаны — те, кто воюет с немцами. А есть другие. Дезертиры, которые прячутся. Бандиты, которые грабят деревни. И... — Нина понизила голос. — И те, кого забросили специально. Чтобы выявлять неблагонадёжных.
— Провокаторы?
— Именно. Поэтому я и говорю — опасно. Письмо может попасть не в те руки. И тогда...
Она не договорила, но Елена поняла.
— Я всё равно хочу попробовать.
Нина кивнула.
— Тогда пиши. Только осторожно. Никаких имён, никаких названий. Условные слова. Если он твой муж — он поймёт.
Она достала из ящика лист бумаги, карандаш. Положила перед Еленой.
— Пиши здесь. При мне. Чтобы никто не видел.
* * *
Елена смотрела на чистый лист и не знала, с чего начать.
Что написать человеку, которого считала мёртвым? Как уместить в несколько строк всё, что накопилось за эти месяцы — страх, надежду, отчаяние, любовь?
Она взяла карандаш.
«Тому, кто помнит сгоревшие пироги.
Капуста ждёт тебя. Не забыла, как ты говорил — вкусно. Даже когда горько.
Ленок скучает. Хочет увидеться. Скажи, как.
Твоя упрямая.»
Она перечитала. Если Алексей жив — он поймёт. Пироги с капустой. «Ленок» — так он её называл. «Упрямая» — тоже его слово.
А если письмо попадёт в чужие руки — ничего не выдаст. Просто женщина пишет кому-то о пирогах и капусте. Бред, ерунда, не за что зацепиться.
— Хорошо, — Нина прочитала и кивнула. — Умно. Передам.
Она сложила листок, спрятала в карман.
— Теперь слушайте обе. — Её голос стал жёстче. — То, что вы затеяли — опасно. Но вы уже начали, и назад дороги нет. Поэтому запомните несколько правил.
Елена и Вера подались вперёд.
— Первое. Никому не доверяйте. Даже друг другу — до конца. Если одну схватят, она не должна знать всего о другой.
— Второе. Не записывайте ничего. Всё — в голове. Адреса, имена, пароли — только память.
— Третье. Если за вами придут — молчите. Первые сутки — самые важные. Молчите, что бы ни делали. Потом уже не важно — либо сломаетесь, либо нет.
Елена слушала, и холод пробирал до костей. Это не игра. Это не приключение. Это — война. Настоящая война, где убивают не только на фронте.
— Вы поняли? — спросила Нина.
— Поняли, — ответили они хором.
— Хорошо. Тогда ждите. Если будет ответ — я вам сообщу. Через Веру. Она знает, как.
* * *
Обратная дорога показалась короче.
Может, потому что солнце пригревало. Может, потому что они уже не боялись — или боялись чего-то другого, большего. А может, потому что теперь была надежда — тонкая, как паутинка, но настоящая.
— Ты веришь, что он ответит? — спросила Вера, когда они подходили к своему городку.
— Не знаю. Но я верю, что он жив.
— Почему?
Елена помолчала. Как объяснить то, что не объяснишь?
— Потому что я бы почувствовала, если бы он умер. Здесь. — Она приложила руку к груди. — Это глупо, я знаю. Но я знаю его. Знаю, как он дышит, как ходит, как думает. Если бы его не стало — что-то во мне тоже умерло бы. А я чувствую себя живой. Значит, и он жив.
Вера не ответила. Только сжала её руку — быстро, крепко.
Они расстались у развилки. Вера пошла к себе на Красноармейскую, Елена — домой.
Солнце садилось, когда она подошла к своей калитке. Устала — ноги гудели, в голове шумело. Хотелось только одного: лечь и уснуть.
Она толкнула калитку и замерла.
На крыльце сидел человек.
Мужчина в штатском, в тёмном пиджаке и кепке. Сидел, закинув ногу на ногу, будто у себя дома. Курил.
— Добрый вечер, Елена Павловна, — сказал он, не вставая. — Давно вас жду. Где же вы гуляли целый день?
Голос — спокойный, даже ленивый. Но Елена почувствовала, как всё внутри сжалось.
— Кто вы?
— Неважно кто. Важно — зачем. — Он встал, отряхнул брюки. — Пройдёмте в дом. Поговорим.
Это был не вопрос. Это был приказ.
* * *
Они вошли в дом. Елена — первой, мужчина — следом. Он закрыл за собой дверь и остался стоять, прислонившись к косяку.
— Садитесь, — сказал он.
Елена села на стул у стола. Руки положила на колени, чтобы не было видно, как они дрожат.
— Меня зовут Семёнов, — мужчина достал папиросу, закурил. — Я из... скажем так, из заинтересованных органов. Вы понимаете, о чём я.
НКВД. Елена поняла сразу. Тот самый страх, о котором все шепчутся, но никто не говорит вслух.
— Чем могу помочь? — спросила она, стараясь, чтобы голос не дрогнул.
— О, многим. — Семёнов улыбнулся. Улыбка была холодной, не достигала глаз. — Видите ли, Елена Павловна, мы давно за вами наблюдаем. Вы — интересная женщина. Задаёте вопросы. Ходите по госпиталям. Встречаетесь с врачами в заброшенных церквях. Ездите в соседние городки. К почтальоншам.
Он знал всё. Или почти всё.
— Я искала информацию о муже, — сказала Елена. — Он пропал без вести. Разве это преступление — искать мужа?
— Преступление? Нет, что вы. — Семёнов затянулся. — Но странно, согласитесь. Обычные жёны просто ждут. Плачут. Молятся. А вы — ищете. Задаёте вопросы, на которые не положено отвечать. Встречаетесь с людьми, которых лучше избегать.
— Я не понимаю, к чему вы ведёте.
— Понимаете. — Он выпустил дым кольцами. — Вы очень хорошо понимаете. Поэтому я здесь.
Он отошёл от двери, прошёлся по комнате. Остановился у комода, где стояла фотография со свадьбы.
— Красивая пара, — сказал он, разглядывая снимок. — Жаль, что так вышло. Ваш муж был хорошим офицером. До определённого момента.
— До какого момента?
— До того, как решил, что он умнее всех. Что может не выполнять приказы. Что его совесть важнее приказа командования. — Голос Семёнова стал жёстче. — Такие люди опасны, Елена Павловна. Для армии. Для страны. Для победы.
Елена молчала. Что тут скажешь? Спорить — опасно. Соглашаться — предательство.
— Я вижу, вы понимаете. — Семёнов поставил фотографию обратно. — Поэтому буду с вами откровенен. Ваш муж жив.
Сердце Елены остановилось. Или так показалось.
— Что?
— Жив. Мы знаем, где он. — Семёнов повернулся к ней. — И вы можете помочь нам его найти.
* * *
Елена смотрела на него и не могла вымолвить ни слова.
Алексей жив. Они знают. И они хотят, чтобы она помогла его найти. Чтобы она — его жена — привела их к нему.
— Что вы с ним сделаете? — спросила она хрипло.
— Это зависит от него. — Семёнов сел на стул напротив. — Если он сдастся добровольно, признает свои ошибки, готов искупить вину — его отправят в штрафбат. Это шанс. Многие возвращаются.
— А если не сдастся?
— Тогда он враг народа. И с ним поступят соответственно.
Расстрел. Он не сказал этого слова, но оно повисло в воздухе.
— Почему вы думаете, что я могу вам помочь?
— Потому что вы уже начали. — Семёнов улыбнулся. — Письмо, которое вы передали сегодня через почтальоншу в Калиновке, — очень трогательное. Про пироги с капустой. Ваш муж обязательно ответит. И когда он ответит — вы нам скажете.
Они знали. Знали про Нину. Знали про письмо. Следили с самого начала.
— А если я откажусь?
Семёнов вздохнул, будто она сказала что-то очень глупое.
— Елена Павловна. У вас есть мать, верно? В деревне под Рязанью. Старенькая уже, болеет. И сестра с детьми. Двое мальчиков, три и пять лет. — Он помолчал. — Было бы печально, если бы с ними что-то случилось. Из-за вашего упрямства.
Елена похолодела.
— Вы... вы не посмеете...
— Я? Нет, конечно. — Семёнов встал. — Но война — страшная штука. Всякое бывает. Налёты, голод, болезни. Несчастные случаи.
Он подошёл к двери, остановился.
— Я дам вам время подумать. До следующей недели. Когда придёт ответ от вашего мужа — вы мне сообщите. Адрес для связи я оставлю. — Он достал из кармана сложенную бумажку, положил на стол. — И помните: мы следим. Всегда.
Дверь за ним закрылась.
Елена сидела неподвижно. В голове — пустота. В груди — ледяной ком.
Они поймали её. Ещё до того, как она начала. Использовали как приманку. И теперь — либо предать мужа, либо погубить семью.
Выбор, которого нет.
* * *
Ночью она не спала.
Сидела у окна, смотрела на звёзды и думала. Думала так, как никогда раньше — холодно, расчётливо, без эмоций.
Вариант первый: сделать, как велит Семёнов. Предать Алексея. Он попадёт в штрафбат или его расстреляют. Семья останется в безопасности. Она — тоже. Но сможет ли она жить после этого?
Вариант второй: отказаться. Не выдать ничего. Тогда они придут за матерью, за сестрой, за племянниками. За ней самой. И всё равно найдут Алексея — рано или поздно.
Вариант третий...
Она достала записку — ту, что нашла после обыска. «Он жив. Не ищи. Опасно. Жди. С.»
С.
Семёнов?
Нет. Семёнов не стал бы предупреждать. Семёнов хотел, чтобы она искала. Чтобы нашла. Чтобы привела их.
Тогда кто?
Кто-то, кто знал, что Алексей жив. Кто-то, кто хотел защитить её. Или его.
Кто-то, кто всё ещё на её стороне.
Елена спрятала записку обратно. Встала. Подошла к комоду.
В нижнем ящике, под стопкой белья, лежал нож. Старый, охотничий, ещё от деда. Алексей хотел его выбросить — «зачем тебе?» — но она сохранила. Сама не зная зачем.
Теперь знала.
Она спрятала нож в рукав. Накинула пальто. Вышла в ночь.
Если есть третий вариант — она его найдёт. Чего бы это ни стоило.
Она больше не будет ждать.