Глава 1
Почтальонша Зина появлялась в военном городке по вторникам и пятницам. Елена знала её шаги — тяжёлые, неторопливые, будто ноги увязали в глине даже посреди лета. Знала, как скрипит калитка у Морозовых, как лает их кобель, как Зина говорит ему: «Цыть, дурень».
В тот вторник Елена стояла у окна и смотрела, как Зина идёт по улице. Сумка на боку. Руки пустые.
Прошла мимо дома Савельевых. Мимо Кузнецовых. Остановилась у ворот Елены.
Руки всё ещё пустые.
Елена отступила от окна. Сердце билось где-то в горле, мешало дышать. Она знала: если Зина идёт с пустыми руками и останавливается — значит, достаёт из сумки не письмо.
Стук в дверь. Три раза. Зина всегда стучала три раза.
Елена не двинулась с места. Если не открыть — может, ничего не случится. Если не брать в руки — это не станет правдой.
Стук повторился. Громче.
— Елена Павловна! — голос Зины. — Откройте. Я знаю, что вы дома.
Ноги сами понесли к двери. Рука сама потянулась к щеколде. Тело уже сдалось, хотя голова ещё сопротивлялась.
Зина стояла на крыльце, и лицо у неё было серое, как небо в ноябре. В руках — бумага. Сложенная вдвое.
— Распишитесь, — сказала Зина и отвела глаза.
* * *
«Пропал без вести».
Три слова. Елена перечитывала их снова и снова, будто от повторения они могли измениться. Буквы расплывались, собирались обратно, но смысл оставался тем же.
Пропал. Без. Вести.
Не «погиб». Не «убит». Просто — исчез. Растворился. Перестал существовать для всех бумаг и списков.
Она сидела за столом на кухне. Перед ней — чашка с остывшим чаем, который она налила утром. Рядом — та самая бумага. За окном темнело, но Елена не встала зажечь свет.
Алексей. Её Алёша. Капитан Алексей Михайлович Соколов. Тридцать четыре года. Русые волосы, которые вечно падали на лоб. Шрам на подбородке — упал с велосипеда в детстве. Привычка барабанить пальцами по столу, когда думает.
Пропал без вести.
Что это вообще значит? Что его нет нигде — ни среди живых, ни среди мёртвых? Что он просто — вопрос без ответа?
Елена встала, подошла к комоду. Достала последнее письмо Алексея — от июня. Два месяца назад. Почерк торопливый, строчки съезжают вниз.
«Ленок, родная моя. Здесь жарко и пыльно, но я держусь. Скучаю по твоим пирогам с капустой. Помнишь, как ты в первый раз их пекла? Сожгла, а всё равно заставила меня есть. Я ел и говорил, что вкусно. Ты плакала. А я думал — вот она, моя жена. Упрямая. Любимая. Береги себя. Скоро увидимся. Твой А.»
Скоро увидимся.
Елена прижала письмо к груди и закрыла глаза.
* * *
К вечеру пришла соседка, Тамара Ивановна. Принесла кастрюлю с супом и то выражение лица, которое Елена уже видела на других женщинах — когда хотят помочь, но не знают как.
— Поешь, — сказала Тамара Ивановна, ставя кастрюлю на плиту. — Горячего надо.
Елена кивнула. Не потому что хотела есть — просто так было проще.
— У Зининой сестры муж так же пропал, — Тамара Ивановна села напротив. — В сорок первом ещё. Она год ждала, потом похоронку прислали. Оказалось — в плену был. Умер там.
Елена подняла глаза.
— Зачем вы мне это говорите?
Тамара Ивановна смутилась.
— Ну, чтобы ты знала... что бывает по-разному. Может, и твой...
— Что — мой?
— Найдётся.
Или не найдётся. Это Тамара Ивановна не сказала, но Елена услышала.
— Спасибо за суп, — Елена встала. — Я устала. Пойду лягу.
Тамара Ивановна засуетилась, закивала, попрощалась. Дверь за ней закрылась, и Елена осталась одна.
Она не легла. Вместо этого достала из шкафа шкатулку с документами. Свидетельство о браке. Фотография со свадьбы — они оба молодые, немного напуганные, но счастливые. Письма. Все письма, что он присылал.
И ещё одна бумага — та, что привезли из военкомата три месяца назад. «Ваш муж направлен для выполнения особого задания. Переписка временно прекращается».
Особое задание.
Елена положила бумаги рядом. Извещение о «без вести». Уведомление об «особом задании». Две бумаги, которые ничего не объясняли.
Она знала, что должна плакать. Что должна убиваться, рвать на себе волосы, причитать — как делают в деревнях, откуда она родом. Но слёз не было. Было только странное оцепенение и одна мысль, которая не давала покоя:
Они что-то скрывают.
* * *
На следующий день Елена пошла в военкомат.
Здание располагалось в центре городка — двухэтажное, кирпичное, с красным флагом над входом. Раньше здесь была школа, и Елена до сих пор замечала на стенах следы от детских рисунков, закрашенные серой краской.
В коридоре пахло табаком и сыростью. На скамьях вдоль стены сидели женщины — много женщин. Одни молодые, другие старые. Одни с красными глазами, другие с каменными лицами. Все — ждали.
Елена заняла очередь за невысокой женщиной в платке.
— Вы к кому? — спросила женщина, обернувшись.
— К начальнику. Хочу узнать про мужа.
Женщина кивнула, будто услышала что-то очень знакомое.
— Я тоже. Третий раз прихожу. Всё одно говорят: «Ждите».
— А сколько ждать?
Женщина пожала плечами.
— Пока не перестанешь спрашивать, наверное.
Очередь двигалась медленно. Дверь кабинета открывалась, выходила очередная женщина — кто со слезами, кто с пустым лицом — и заходила следующая. Елена смотрела на часы над дверью. Стрелки будто застряли.
Когда подошла её очередь, она почувствовала, как дрожат колени. Но вошла твёрдым шагом, как учил Алексей. «Никогда не показывай страх. Даже если страшно».
За столом сидел мужчина лет пятидесяти, лысоватый, в очках. На столе — стопки бумаг, чернильница, портрет Сталина на стене.
— Соколова Елена Павловна, — прочитал он, глядя в её документы. — Жена капитана Соколова Алексея Михайловича. Слушаю вас.
— Я получила извещение. «Пропал без вести». Хочу знать, что это значит.
Мужчина снял очки, протёр их платком.
— Это значит то, что написано. Ваш муж числится пропавшим без вести.
— Но что случилось? Где он пропал? При каких обстоятельствах?
— Эта информация относится к категории...
— Секретной? — Елена подалась вперёд. — Мой муж был на особом задании. Я знаю. Мне присылали уведомление.
Что-то мелькнуло в глазах мужчины. Только на секунду. Потом он надел очки обратно и сложил руки на столе.
— Гражданка Соколова. Я понимаю ваше состояние. Но поймите и вы — идёт война. Информация о передвижении войск, о специальных операциях — всё это государственная тайна. Я не имею права...
— Я не прошу военных тайн. Я прошу сказать — мой муж жив или мёртв.
Пауза. Мужчина смотрел на неё, и в его взгляде было что-то похожее на жалость. Или на усталость.
— Если бы мы знали наверняка — вам бы прислали похоронку. «Пропал без вести» означает, что мы не знаем. Возможно, он жив. Возможно, нет. Возможно, попал в плен. Возможно... — он замолчал.
— Что — возможно?
— Ничего. Ждите. Как только появится информация — вам сообщат.
Он опустил глаза в бумаги, давая понять, что разговор окончен.
Елена не двинулась.
— Скажите мне хотя бы, где он был. Какой фронт. Какая часть.
— Гражданка Соколова...
— Пожалуйста.
Мужчина поднял глаза. Помолчал.
— Вам лучше не задавать лишних вопросов. Поверьте. — Он понизил голос. — Для вашего же блага.
Елена похолодела. Это была не просто отговорка. Это было предупреждение.
— Что вы имеете в виду?
— Ничего. — Он снова уткнулся в бумаги. — Следующий!
* * *
Елена вышла из военкомата на ватных ногах. Солнце било в глаза, но она не замечала. В голове крутились слова: «Для вашего же блага».
Что это значит? Почему ей нельзя спрашивать о собственном муже? Что такого он делал на этом «особом задании», что даже жене нельзя знать?
Она остановилась у фонтана на площади. Фонтан не работал — воду экономили — и в чаше лежали сухие листья. Елена опустилась на край, не заботясь о платье.
Рядом села женщина. Та самая, в платке, которая стояла перед ней в очереди.
— Не сказали ничего, да? — спросила она.
Елена покачала головой.
— И мне не сказали. Третий раз. — Женщина помолчала. — Меня Верой зовут. Муж — лейтенант Карасёв. Тоже пропал. В мае ещё.
— Елена. Соколова. Муж — капитан.
Они посмотрели друг на друга. Две женщины, которых связало одно — неизвестность.
— Я слышала, — Вера понизила голос, — что есть один врач. В госпитале на окраине. Он раньше служил в той же части, что и мой муж. Может, что-то знает.
— Какой врач?
— Говорят, Павел его зовут. Павел Дмитриевич. Его комиссовали по ранению, теперь здесь работает. — Вера наклонилась ближе. — Только ты осторожнее. Мне одна женщина сказала — она тоже расспрашивала. Её потом вызывали. Куда — не говорит. Но с тех пор молчит как рыба.
Елена почувствовала, как по спине пробежал холодок.
— Вызывали? Куда?
Вера только покачала головой.
— Не знаю. Но она теперь не выходит из дома. И на вопросы не отвечает.
Они помолчали. Мимо прошёл патруль — двое солдат в серых шинелях. Посмотрели на женщин у фонтана, пошли дальше.
— Спасибо, — сказала Елена. — За информацию.
— Береги себя. — Вера поднялась. — И если узнаешь что-нибудь... Найди меня. Я живу на Красноармейской, дом семь.
Она ушла, а Елена осталась сидеть у пустого фонтана.
Врач. Павел Дмитриевич. Госпиталь на окраине.
Елена знала, что должна забыть этот разговор. Знала, что предупреждение в военкомате было не пустым. Знала, что умные люди в такие времена сидят тихо и не задают вопросов.
Но она не могла.
Она встала и пошла в сторону окраины, где над серыми крышами поднимался дым госпитальной трубы.
* * *
Госпиталь занимал здание бывшего санатория — белокаменное, с колоннами, окружённое старыми липами. Раньше здесь лечили партийных работников. Теперь — солдат с фронта.
Елена прошла мимо часового у ворот, сказав, что несёт передачу раненому брату. Ложь далась легко — слишком легко. Она подумала: война учит врать. Или учит выживать, что почти одно и то же.
Внутри пахло карболкой и болью. В коридорах стояли койки — в палатах не хватало места. Раненые лежали вдоль стен, кто спал, кто смотрел в потолок пустыми глазами.
Елена остановила пробегавшую мимо медсестру — совсем молоденькую, с косой, уложенной под косынку.
— Скажите, где найти доктора Павла Дмитриевича?
Медсестра посмотрела на неё внимательно.
— Вы кто?
— Родственница раненого. Хочу поблагодарить.
— Второй этаж, левое крыло. Кабинет в конце коридора. Только он занят сейчас, операция.
— Я подожду.
Елена поднялась по лестнице, миновала ряды раненых. Многие смотрели на неё — кто с надеждой, кто с безразличием. Один, совсем молодой, с перебинтованной головой, улыбнулся ей, и от этой улыбки у неё защемило сердце.
Кабинет в конце коридора. Дверь закрыта. На табличке — «Ордынцев П.Д.»
Елена села на скамью напротив и стала ждать.
Прошёл час. Или два — она потеряла счёт времени. За окном темнело. По коридору сновали медсёстры, санитары несли носилки, где-то кричал раненый. Обычная госпитальная жизнь.
Наконец дверь открылась.
Мужчина вышел в коридор, снимая на ходу хирургические перчатки. Высокий, худой, с усталым лицом и сединой на висках. Белый халат забрызган кровью.
Он заметил Елену, нахмурился.
— Приёмные часы закончились. Если хотите к раненому — приходите завтра.
— Павел Дмитриевич? — Елена встала. — Мне нужно с вами поговорить. Это срочно.
— Послушайте, я только что три часа...
— Мой муж — капитан Соколов. Алексей Михайлович. Мне сказали, вы служили в той же части.
Врач замер. Его лицо не изменилось, но что-то в глазах — изменилось. Будто опустилась невидимая заслонка.
— Вы ошиблись, — сказал он тихо. — Я не знаю никакого Соколова.
— Вы знаете. Я вижу.
Пауза. Павел Дмитриевич огляделся — быстро, будто проверяя, не слышит ли кто. Потом взял Елену за локоть и втолкнул в кабинет.
— Вы с ума сошли? — зашипел он, закрывая дверь. — Приходить сюда, называть эту фамилию вслух...
— Так вы его знали.
Врач прислонился к двери, провёл рукой по лицу.
— Послушайте... как вас?
— Елена.
— Послушайте, Елена. Я не знаю, что вам сказали, но вы играете с огнём. Есть вещи, о которых лучше не знать. Для вашего же...
— Блага. Да, мне уже говорили. — Она сделала шаг к нему. — Но я не уйду, пока не узнаю правду. Мой муж пропал без вести. Что это значит? Он жив? Мёртв? Почему все молчат?
Павел Дмитриевич долго смотрел на неё. В его глазах была усталость — такая глубокая, что казалось, он не спал годами.
— Сядьте, — сказал он наконец.
Елена села на стул у его стола. Врач остался стоять у двери, скрестив руки на груди.
— Я знал вашего мужа. Мы служили вместе. Недолго, но достаточно, чтобы понять, что он... был хорошим человеком. Честным. Может, слишком честным.
— Был?
Павел Дмитриевич не ответил на этот вопрос.
— Больше я ничего не могу вам сказать. Это не трусость — это... необходимость. Есть вещи, которые знать опасно. Для вас. Для меня. Для всех.
— Но...
— Идите домой, Елена. Живите. Ждите. Это всё, что вы можете сделать.
Он отошёл от двери, открыл её.
Елена поднялась, но не двинулась к выходу.
— Вы сказали — он был слишком честным. Что вы имели в виду?
Павел Дмитриевич помолчал.
— Ничего. Идите.
— Павел Дмитриевич...
— Идите.
Она вышла. Дверь за ней закрылась. Елена стояла в тёмном коридоре, прислушиваясь к стонам раненых, и думала: он что-то знает. Он знает гораздо больше, чем сказал.
И она узнает это. Чего бы ей это ни стоило.
* * *
Она уже спускалась по лестнице, когда услышала шаги за спиной. Обернулась — Павел Дмитриевич догнал её, запыхавшийся, без халата.
— Послезавтра, — сказал он быстро, почти шёпотом. — В шесть вечера. Церковь на Заречной. Та, что закрыта. Придёте — буду ждать. Не придёте — забудьте этот разговор навсегда.
И ушёл, не дожидаясь ответа.
Елена стояла на ступенях, и сердце колотилось так, что казалось — сейчас выскочит.
Послезавтра. Шесть вечера. Закрытая церковь.
Она знала, что это ловушка. Или спасение. Третьего не дано.
Но выбора у неё не было.
Она пойдёт.