Начало рассказа
Глава 2
Два дня тянулись как два года.
Елена ходила по дому, не находя себе места. Мыла уже чистую посуду, перекладывала вещи из шкафа в шкаф, сидела у окна и смотрела на улицу, не видя ничего. Соседки заглядывали — она улыбалась, говорила, что держится, благодарила за заботу. А потом закрывала дверь и снова начинала кружить по комнатам, как зверь в клетке.
Ночами не спала. Лежала в темноте и думала: что он скажет? Что такого знает этот врач, чего нельзя говорить вслух? И почему Алексей был «слишком честным» — что это значит на войне, где все лгут, чтобы выжить?
К вечеру второго дня она достала из сундука старое пальто — тёмное, неприметное. Повязала платок низко, почти на глаза. Посмотрела в зеркало: на неё глядела женщина, которую она не узнавала. Худое лицо, тёмные круги под глазами, сжатые губы.
«Ты похожа на старуху», — сказала она своему отражению.
Отражение не ответило.
* * *
Церковь на Заречной стояла на отшибе, за оврагом. До революции здесь венчались и крестили детей, а теперь — заколоченные окна, сорванные кресты, ржавый замок на дверях. Местные обходили её стороной: кто по привычке крестился украдкой, кто сплёвывал через плечо.
Елена пришла без четверти шесть. Спряталась за кустами бузины у ограды и стала ждать. Сердце колотилось где-то в горле.
Что, если это ловушка? Что, если её уже ждут — не врач, а те, кто «вызывает» слишком любопытных?
Но отступать было поздно.
Ровно в шесть на тропинке появилась фигура. Высокий, в штатском пальто, шляпа надвинута на лоб. Павел Дмитриевич. Он огляделся, постоял у ворот, потом толкнул калитку — та скрипнула и открылась.
Елена выждала минуту и пошла следом.
Внутри церковного двора пахло сыростью и гнилью. Трава по пояс, надгробия покосились. Павел Дмитриевич ждал у бокового входа — дверь была приоткрыта.
— Вы одна? — спросил он вместо приветствия.
— Одна.
— Идёмте.
Они вошли в церковь. Пусто, темно, свет пробивается сквозь щели в досках. На стенах — следы от содранных икон, белые пятна на тёмной штукатурке. В углу — куча тряпья, то ли бездомный ночевал, то ли крысы натаскали.
Павел Дмитриевич прошёл к алтарю — вернее, к тому месту, где раньше был алтарь. Сел на перевёрнутый ящик. Достал папиросы, закурил.
— Садитесь. Разговор будет долгий.
Елена села напротив, на обломок скамьи. Руки дрожали, она спрятала их в рукава пальто.
— Прежде чем я начну, — сказал врач, — вы должны понять одну вещь. То, что я вам расскажу, может стоить мне жизни. И вам тоже. Поэтому я должен спросить: вы уверены, что хотите знать?
Елена не колебалась.
— Уверена.
Павел Дмитриевич затянулся, выпустил дым.
— Хорошо. Тогда слушайте.
* * *
— Я познакомился с вашим мужем в марте. Мы оба были прикомандированы к особой группе при штабе армии. Официально — разведка. Неофициально... — он помолчал. — Скажем так, мы занимались вещами, о которых не пишут в газетах.
— Какими вещами?
— Работа с местным населением. Партизанские отряды. И кое-что ещё. — Он посмотрел ей в глаза. — Вы знаете, что такое заградотряды?
Елена знала. Все знали, хотя никто не говорил вслух. Части, которые стоят позади передовой и расстреливают своих же солдат, если те отступают.
— При чём тут мой муж?
— Алексей Михайлович... — врач снова затянулся. — Он отказался выполнять приказ. В июне. Ему велели... — голос его дрогнул. — Ему велели расстрелять группу солдат. Восемнадцать человек. Они отступили с позиции под миномётным огнём. Без приказа.
Елена почувствовала, как земля уходит из-под ног.
— И он... отказался?
— Отказался. Сказал, что не будет убивать своих. Что эти люди — не трусы, а выжившие. Что миномётный огонь — это не то же самое, что дезертирство.
— Господи...
— Его арестовали на следующий день. Обвинение — неисполнение приказа в боевых условиях. По законам военного времени это...
— Расстрел.
— Да.
Елена закрыла лицо руками. Нет. Нет, нет, нет. Это не может быть правдой. Это какая-то ошибка, какой-то бред.
— Но тогда... — она подняла голову. — Тогда почему «пропал без вести»? Почему не похоронка?
Павел Дмитриевич бросил окурок на пол, растоптал.
— Потому что приговор не был приведён в исполнение.
Сердце Елены замерло.
— Что?
— Накануне расстрела началось немецкое наступление. Штаб эвакуировали в спешке. Всех арестованных — а их было человек двадцать — погрузили в грузовик и повезли в тыл. Под конвоем.
— И что случилось?
— Грузовик попал под бомбёжку. Авианалёт. Прямое попадание. — Он помолчал. — Когда я добрался до места, там было... месиво. Тела, обломки. Невозможно понять, кто есть кто.
Елена слушала, и слова доходили до неё как сквозь вату.
— Но вот что странно, — продолжил врач. — Я пересчитал тела. Их было семнадцать. А везли двадцать два. Конвоиров — четверо. Итого двадцать шесть. Не сходится.
— Вы хотите сказать...
— Я хочу сказать, что кто-то выжил. Или ушёл до бомбёжки. Или... — он не договорил.
— Или что?
— Или его там не было с самого начала.
* * *
Елена сидела неподвижно. Мысли метались, не давая ухватиться ни за одну.
Алексей жив. Возможно. Может быть. Если его не было в грузовике. Если он сбежал. Если...
— Но если он сбежал, — сказала она медленно, — то он... дезертир? Предатель?
Павел Дмитриевич покачал головой.
— Формально — да. По документам — расстрелян при попытке к бегству. Так удобнее для всех. Для командования — нет позора несостоявшегося расстрела. Для НКВД — нет вопросов. Для вас — «пропал без вести». Ни вдова, ни жена изменника.
— Но если он жив... где он?
— Этого я не знаю. Честно. — Врач достал ещё одну папиросу, но не закурил, просто крутил в пальцах. — Но я слышал кое-что. Слухи. Разговоры. Знаете, в госпиталях люди говорят много лишнего — от боли, от страха, от морфия.
— Что вы слышали?
— Один раненый, из штрафбата, рассказывал про человека, который помогал дезертирам уходить за линию фронта. Переводил их к партизанам, в глушь, где никто не спрашивает документов. Описание... — он помолчал. — Описание похоже на вашего мужа. Русые волосы, шрам на подбородке.
У Елены перехватило дыхание.
— Где? Где это было?
— Где-то под Брянском. Леса там — тысячи километров. Если человек хочет пропасть — он пропадёт.
— Но он не пропал! — Елена вскочила. — Он жив! Вы же сами говорите — он помогает людям!
— Тише, — Павел Дмитриевич схватил её за руку. — Тише. Стены имеют уши, даже в мёртвой церкви.
Она села обратно. Дышала тяжело, как после бега.
— Я должна его найти.
— Вы с ума сошли.
— Может быть. Но я не могу просто сидеть и ждать.
Павел Дмитриевич смотрел на неё долго. Потом вздохнул.
— Послушайте. Если вы начнёте искать — вас заметят. У НКВД везде глаза. Жена «пропавшего без вести», которая ездит по стране, задаёт вопросы, ищет следы... Они поймут. И тогда...
— Что — тогда?
— Тогда вас тоже не станет. Пропадёте без вести. Как ваш муж.
* * *
Они вышли из церкви порознь. Павел Дмитриевич — первым, Елена — через десять минут. На улице уже стемнело, и она шла домой по памяти, не замечая дороги.
В голове — хаос. Алексей жив. Возможно. Он отказался убивать своих. Его должны были расстрелять. Он сбежал. Или его спасли. Или...
Слишком много «или». Слишком много неизвестного.
Но одно она знала точно: Алексей поступил так, как должен был поступить. Он не стал убийцей. Он остался человеком.
И за это его хотели убить.
Она дошла до дома, когда на небе уже высыпали звёзды. Толкнула калитку — та скрипнула, как всегда. Поднялась на крыльцо. И замерла.
Дверь была приоткрыта.
Она точно помнила, что закрывала. На ключ. Проверяла дважды — привычка ещё с тех времён, когда Алексей уезжал в командировки.
Елена стояла на крыльце, не двигаясь. Внутри — темно. Тихо. Ни звука.
Она могла уйти. Пойти к соседям, позвать на помощь. Но что она скажет? «Кто-то вошёл в мой дом»? А если там никого нет? Если она просто забыла закрыть — от волнения, от страха?
Елена толкнула дверь и вошла.
В сенях пахло чужим табаком. Не тем, что курил Алексей — у того был «Казбек», сладковатый, с горчинкой. Этот запах был другой. Резкий, дешёвый.
Она прошла в комнату. Темно. Нащупала выключатель, щёлкнула.
Свет залил комнату, и Елена увидела: всё перевёрнуто. Шкаф открыт, вещи на полу. Ящики комода вытащены, бумаги разбросаны. Шкатулка с документами — пустая, стоит на столе.
Кто-то обыскал её дом.
Елена медленно опустилась на стул. Ноги не держали. Руки тряслись так, что она не могла их унять.
Они знают. Кто-то знает, что она задаёт вопросы. Что она была в госпитале. Что она ищет правду.
И они послали предупреждение.
Она огляделась, пытаясь понять, что пропало. Письма Алексея — на месте, разбросаны по полу. Фотография со свадьбы — цела, лежит у ножки стола. Деньги, которые она прятала в жестянке из-под чая, — тоже на месте.
Ничего не взяли. Просто показали: мы можем войти. Мы можем найти всё, что угодно. Мы следим.
Елена сидела среди разбросанных вещей и думала: что теперь?
Остановиться? Забыть? Жить дальше, как будто ничего не было?
Или продолжать — зная, что каждый шаг может стать последним?
* * *
Стук в дверь заставил её вздрогнуть.
Она вскочила, схватила первое, что попалось под руку — тяжёлый утюг. Прижалась к стене рядом с дверью.
— Елена Павловна? — женский голос. Знакомый. — Это Вера. Вера Карасёва. Мы встречались у военкомата.
Елена медленно выдохнула. Открыла дверь.
На пороге стояла Вера — та самая женщина в платке. Только теперь платка не было, и Елена увидела её лицо: молодое, не больше тридцати, с усталыми глазами и тёмными кругами под ними.
— Господи, что у вас... — Вера заглянула в комнату и осеклась. — Обыск?
— Похоже на то.
— Они ничего не взяли?
— Нет.
Вера вошла, закрыла за собой дверь.
— Значит, предупреждение. У меня так же было. Месяц назад. После того, как я второй раз пришла в военкомат.
— И что вы сделали?
Вера горько усмехнулась.
— Испугалась. Сидела дома неделю, никуда не выходила. Думала — всё, хватит, буду молчать. — Она помолчала. — А потом поняла: если молчать — они победили. Если бояться — значит, они правы.
— И что теперь?
— Теперь я хочу знать. Как и вы. — Вера села на стул, отодвинув разбросанные вещи. — Я следила за вами. Видела, как вы пошли к госпиталю. Видела, как вышли. И сегодня — видела, как вы шли к церкви.
Елена напряглась.
— Зачем следили?
— Потому что вы — единственная, кто не сдался. Все остальные — смирились. Плачут, молятся, ждут. А вы — ищете. Как и я хочу искать. Только не знаю как.
Они смотрели друг на друга. Две женщины, которых связало одно — нежелание сдаваться.
— Вы узнали что-нибудь? — спросила Вера тихо. — От того врача?
Елена колебалась. Можно ли доверять этой женщине? Что, если она — не та, за кого себя выдаёт? Что, если это ещё одна проверка?
Но потом вспомнила слова Павла Дмитриевича: «Многие женщины живут между надеждой и страхом». Вера — одна из них. Такая же, как она сама.
— Узнала, — сказала Елена. — И теперь мне нужна помощь.
* * *
Они проговорили до рассвета.
Елена рассказала всё: про Алексея, про отказ выполнять приказ, про грузовик под бомбёжкой, про слухи о человеке со шрамом на подбородке, который помогает дезертирам.
Вера слушала молча, не перебивая. Когда Елена закончила, она долго сидела, глядя в пол.
— Мой муж тоже, — сказала она наконец. — Тоже отказался. Только не расстреливать. Ему велели... — голос её дрогнул. — Велели допрашивать пленных. Особым способом. Он не смог. Его забрали ночью. С тех пор — ничего.
— Господи...
— Может, он тоже там. В лесах. С вашим мужем. Может, они вместе. — Вера подняла глаза, и в них была надежда — слабая, хрупкая, но живая. — Может, мы сможем их найти.
— Как?
— Не знаю. Но вдвоём — легче. И... — она замялась. — Я знаю ещё одну женщину. Её муж — из той же части, что и мой. Тоже пропал. Она живёт в соседнем городке, работает на почте. Через неё можно... — Вера понизила голос. — Можно отправлять письма. Без проверки.
Елена поняла.
— Вы хотите написать туда? К партизанам?
— Хочу попробовать. Говорят, есть способы. Есть люди, которые передают. Это опасно, но...
— Но другого выхода нет.
Они посмотрели друг на друга. И впервые за эти дни Елена почувствовала что-то похожее на облегчение. Она больше не одна. Есть кто-то, кто понимает. Кто готов рисковать вместе с ней.
— Я согласна, — сказала она.
Вера кивнула.
— Тогда завтра. Поедем вместе. К Нине — той, что на почте. Она поможет.
За окном светало. Новый день — новые риски. Но впервые за долгое время Елена чувствовала не страх.
Она чувствовала надежду.
* * *
Вера ушла на рассвете. Елена осталась одна среди разбросанных вещей.
Она начала убирать — медленно, методично. Складывала письма обратно в шкатулку, вешала одежду в шкаф, расставляла посуду. Обычные действия, которые помогали не думать.
Когда она подняла фотографию со свадьбы, что-то выпало из-за неё. Маленький клочок бумаги, сложенный вдвое.
Елена развернула.
Почерк был незнакомый — мелкий, торопливый, буквы прыгали.
«Он жив. Не ищи. Опасно. Жди. С.»
Елена перечитала записку три раза. Руки дрожали так, что бумага ходила ходуном.
Он жив.
Кто-то знает. Кто-то оставил записку — тот же, кто обыскивал дом? Или кто-то другой, кто пришёл после?
«С.» — кто это? Имя? Фамилия? Псевдоним?
И главное — почему «не ищи»? Если он жив — почему нельзя искать? Что такого опасного в том, чтобы найти собственного мужа?
Елена спрятала записку на груди, под платьем. Туда, где никто не найдёт.
Она знала одно: завтра она поедет с Верой к Нине. Они попытаются связаться с партизанами. Они будут искать.
Потому что «жди» — это не ответ. Потому что ждать — значит сдаться. А она не сдастся.
Никогда.
Даже если это будет стоить ей жизни.