Что жена успевает сделать, пока муж ищет оглоблю
До Марьи дошло, что она тысячу лет без малого прожила на пределе нервов. Что больше так не может. В её картине мира не оказалось места обычной обывательской спячке, простым бабским радостям и душевному жиру.
Они с Романовым только и делали, что разбивали друг друга вдребезги, а потом собирали заново.
Да, прощали друг друга, но не нормальным скучным “да ладно, бывает”, а высказав самые едкие и обидные слова, какие только находили в своих лексиконах, а после передышки переходили на следующий уровень то ли войны, то ли мира. И в итоге прошли все круги спирали и остановились на краю чего-то запредельного.
И только тогда поняли, что надо срочно переходить на режим энергосбережения... И в их душах враз утихли все споры и улетучились все страхи...
Край озёр, грибов и молитв
Марья окончательно успокоилась, побывав на Соловках, в дальнем женском скиту, где под надзором строгой пятисотлетней отшельницы матушки Евпраксии поселились прислужницы Атка и Глича.
Лоно нетронутой природы, кишащей зверьём, пост, труд, ежедневный молитвенный марафон, начиная со всенощных бдений и заканчивая вечернями, послушания и поручения – вся эта гремучая смесь подействовала на избалованных бездельниц как удар дефибриллятора по остановившемуся сердцу. Вразумляюще. Оживляюще. Благотворно.
Марья провела с ними сутки и прочла каждую, ка порно-ужасы. И не нашла там главного своего опасения: Романов действительно относился к ним сугубо по-пастырски – как к заблудшим овечкам, до последнего позволяя им быть самими собой, но постепенно, по шажку, без всякого нажима подготавливая к схиме.
Государыня выпросила у матушки позволения пойти с трудницами в лес по грибы по ягоды, и та согласилась, сказав:
– Только не заплутайте.
Они бродили по лесу пару часов, набрали отборных боровиков без единого червяка на срезах. Налопались спелой черники – рты и пальцы стали синими. Нарадовались!
А потом Марья предложила им:
– Натка, Гликеша! А хотите посмотреть мир за облаками?
Они испугались. Мысль мелькнула синхронно у обеих: государыня хочет их поднять и сбросить.
Марья Ивановна засмеялась:
– Вы же бесстрашные! Ну же, хватайтесь за подол моего платья!
Те растерялись и… ухватились. И Марья пулей взмыла в небеса, аж ветер в ушах засвистел. Притормозила под брюшком кучевого облака, щелчком разогнала его и покрутила на пальце кольцо, подаренное ей духом солнца.
И тут же от светила оторвался протуберанец и понёсся к ним.
Это оказалась огненно-золотая лодочка с прекрасным юношей в ней.
Он подал Марье руку и вместе с вцепившимися в неё мёртвой хваткой барышнями переместил в лодку.
Жилплощадь солнца
Лодка полетела сквозь разноцветные вихри, пока не опустилась на нефритовые ступени лестницы шириной в полнеба, уходящей в залитую солнцем высь. Плавсредство тут же рассыпалось искрами.
Ярило взмахом руки перевернул лестницу плашмя. И взорам явилось невозможное: дворец, сотканный из самого света, в янтарных сполохах и сгустках янтарного, белого и медового пламени, словно сон, высеченный в солнечном веществе. Это было горение, принявшее форму аркад, галерей, арок, шпилей и куполов, уходивших в бесконечную, ослепительную даль.
Марья тронула девушек за руки:
– Дарю вам способность летать ровно на полчаса.
И когда те, разбежавшись, умотали осматривать чертоги, дух солнца обернулся к Марье. Его голос растёкся расплавленным янтарём:
– Что на этот раз притянуло мой самый стойкий лучик с земли в мою высь? Чем я могу тебе помочь, Марьюшка?
– Уже помогаешь. Эти две души долго жили в кромешной грязи. Для баланса им жизненно необходимо получить ударную порцию самого ядрёного света. Не глотнуть, а утонуть в нём с головой. Стать на время самими вспышками. Чтобы тьма выгорела дотла.
– Опять собираешь по дороге всех уставших, спасаешь, вытаскиваешь из ям. Наблюдаю за тобой и диву даюсь, – в его словах звучала не укоризна, а бесконечная, солнечная нежность.
– С тебя пример беру, делаю, что могу, хоть и без твоего размаха. Ты ведь тоже всё живое спасаешь, согреваешь, кормишь, веселишь, ничего не требуя взамен. Даришь урожай, не спрашивая, достоин ли земледелец. А сам… таешь…
Когда все трое оказались на полянке, где оставили лукошки с лесной добычей, оказалось, что у Натки и Гликерьи из-под съехавших косынок волосы... стоят дыбом. Переполненные энергией и впечатлениями путешественницы свалились в траву и лежали без движения. И они… фосфоресцировали, как два перекормленных светляка.
Марья помахала рукой своему светлому другу, он в ответ осыпал её солнечными зайчиками и добавил веснушек на нос.
После заутрени Марья попрощалась с Евпраксией и её послушницами. Натка и Глича стояли, прижавшись друг к другу, как два перепуганных птенца, выпавших из гнезда ненависти на тёплые ладони спасения, ещё как следует не освоенные ими. И обе разревелись, захлёбываясь щемящим воем, от которого сжималось сердце.
Марья не вернулась их обнять. Не нашла утешительных слов. Просто не хотела фальши. Уж слишком много боли они ей доставили. Государыня лишь улыбнулась всем троим в одинаковых сереньких платьях с белыми воротниками. Она уже точно знала: обратной дороги для этих двух заблудших овечек больше не было. Путь в их старый ад был стёрт с карты мироздания, как чудовищная ошибка. Отныне они могли идти только вперёд, к свету.
Марья развернулась и пошла по тропинке, уже проступившей в зарослях молочая и мышейки. Спину ей грел не только восход, но и груз принятой чужой ответственности.
Она не стала себя ругать за отстранённость. За то, что ещё не полюбила этих двух женщин. Но уже вытащила из себя и отбросила осколки ужаса, который они у неё вызывали.
“Я пока просто выполнила свой долг “всеобщей мамы” в отношении двух несчастных, – объяснялась она сама с собой. – Они ведь тоже часть охраняемого нами мира. Но... пардоньте! Я просто сильно уставшая баба, далёкая от идеала. По воле Бога впряжённая тащить телегу с шестьюдесятью миллиардами человек. И вот теперь взгромоздила на себя ещё и этот груз. Без ропота. Но и притворяться святой не буду, потому что сердце ещё немножко ноет”.
Мама маму видит издалека
Марья не спешила тэпаться домой, желая досыта налюбоваться озёрным краем изумительной красоты. Вот с кем хотелось обниматься, так это со смолистыми соловецкими сосняками и ивняками, с этой упрямой благодатью, выжившей в камне, на солёном ветру.
На спуске в какую-то в низину, дохнувшую на Марью запахами влажного мха и гнилушек, её ждала тощенькая лисица с жалостливой слезой в маслянистых глазах.
– С лисёнком беда? – спросила Марья, присев на корточки.
– Да, царицо. Не выходит. В норе. Два дня уже. Медведь прошёл, камни в нору просыпались. Я пробраться не могу, а сынок боится. Не знаю, как вытащить. Земля там тяжёлая, каменная. Помоги, светлая. Ты ж… всем помогаешь.
Марья засмеялась, вызвав недоумение страдающей мамашки. А государыня подумала: “Мда-а, ещё один груз. Правда, без человеческой грязи, подлости и долгой памяти об обидах. Жизнь, просящая о жизни”.
– Веди, – бодро велела Марья, вставая.
Лиса тяфкнула – коротко, радостно – и засеменила вперёд, оглядываясь, не отстала ли царица.
А Марья шла за ней, и с каждым шагом тяжесть в груди словно меняла свой состав. Она всё ещё давила, но теперь это был вес не долга, а чего-то древнего, простого и правильного. Вес материнства, которое не выбирает, кому быть детёнышем: человеку, зверю или целой планете.
Она не стала раскапывать нору. Приложила ладонь к земле у входа и властно скомандовала: «Выходи, малыш. Мама ждёт». Земля чавкнула, расширяя вход. И через миг из темноты выкатился мокрый от страха комок. Лиса заскулила, схватила его за шкирку и умчалась, не оглядываясь. Марья улыбнулась и… перенеслась в “Берёзы”.
Пока он репетировал гнев, она совершала милость
Романов ждал её у входа в дом с прутом в руке.
– Ты чего, Свят? – спросила она, подбегая к мужу. – Гусей по озеру гонял? Или уток?
– Лебедей! И дроф! И, не побоюсь этого слова, страусов! – проревел он, свистя прутом по воздуху.– Я историческую реконструкцию репетировал! По мотивам народного эпоса “Где жена, там и проблема, а когда жена пропадает – там уже катастрофа”! Сюжет: неукротимая бабёнка гуляет по соловецким кущам, а забытый муж изнывает, как цепной пёс! Осталось только морально разложиться и начать выть на луну!
Марья шлёпнула себя по лбу:
– Святик, виновата, чёрт! Совсем зазвездилась! Забыла отправить тебе депешу с гонцом. Намедни ты три дня дома отсутствовал без объяснительной. Ну так я подумала, что тем самым ты выписал мне путёвку на аналогичную вылазку. Санкционировал карт-бланш.
– Я мотался по делам холдинга, чтобы выкроить тебе бюджет на фильм! – ответил Романов, с пафосом швыряя прут в кусты. – Я герой! А ты – дезертирша! Ну всё, оглоблю выбросил, можешь подходить целоваться! И – он вытянулся в позе римского трибуна, ожидающего лаврового венка, – Я свою роль строгого, но ранимого мужа блестяще выполнил. Твоя очередь – дикую, неблагодарную фурию из себя изображать. Начинай с оплеухи. Только, чур, символически. Я весь в трещинах! После тысячи лет брака у меня даже душа в цыпках!
Он подставил щёку, зажмурившись в трагически-предвкушающей гримасе, подрагивая длинными ресницами.
Марья, всхлипнув от смеха, потянулась к нему… и аккуратно сдула прилипший листок с его седого вихра.
– Всё, – объявила она. – Сцена отыграна. Бюджет утверждён. Претензии отклонены. А теперь пошли чего-нибудь куснём, а то я шатаюсь. Матушка Евпраксия постной гречкой и морковным соком государыню кормила. Чувствую себя как кролик-отшельник, у которого закончились все запасы милой унылости. Гони разносолы, муж-спонсор!
– А поцелуй? – сердито напомнил он. – Я жду! Финальная сцена должна взорвать зал!!
Марья встала на цыпочки, обхватила его шею и смачно поцеловала его...в нос.
Романов замер. Потом медленно открыл один глаз.
– Это… это что за новомодная ересь? – проскрежетал он. – Не верю! Где страсть? Где накал? Где обещанная оплеуха?
– Это, – отчеканила Марья, беря его под руку и властно таща в дом, – аванс. Основной платёж – после вареников с творогом. И если сметана будет несвежей… тогда действительно жди оплеухи.
Он позволил себя вести в дом, бормоча:
– Попытка воспитания супруги с применением оглобли не увенчалась успехом. Получен поцелуй в нос. Стратегически неясно, но тактически приятно. Мой нос… Это святыня… Я тебе кучу денег притащил, а ты… Неблагодарная! – но уголки его губ то и дело лезли вверх, образуя ту самую дурацкую улыбку, которая была куда красноречивее любых нежностей.
Марья обняла его за торс и мягко сказала:
– Святичек, я закрыла гештальт с двумя расчеловеченными проводницами влияния великой блудницы. Нашему миру больше ничего не угрожает. Ты проделал огромную подготовительную работу, и за это я сплету тебе венок из ромашек.
Она помчалась в дом, но он настиг её в три прыжка и отомстил за ромашки своим фирменным романовским поцелуем.
Продолжение следует
Подпишись, если мы на одной волне.
Копирование и использование текста без согласия автора наказывается законом (ст. 146 УК РФ). Перепост приветствуется
Наталия Дашевская