Нижний встретил меня колючим ветром с Оки. На площади Горького суета, машины вязнут в серой каше, а я стою у подъезда сталинки и не могу попасть внутрь. Замок на тяжелой дубовой двери сменили. Сосед сверху, дядя Витя, высунулся покурить и сплюнул: «Здорово, Санек. А там у тебя девка какая-то хозяйничает. Сказала, племянница». У меня в голове щелкнуло. Какая еще племянница? У бати из родни – только я да пара двоюродных братьев в Самаре, которых он лет десять не видел.
Я набрал в грудь холодного воздуха и нажал на звонок. Долго. Настырно. За дверью зашуршали. Щелкнула задвижка. На пороге возникла барышня лет тридцати. Халат мамин, глаза подведены, в руках – чашка из нашего старого сервиза. Наглая. Смотрит на меня, как на коллектора.
– Вы к кому? – спрашивает. Я даже опешил от такой простоты.
– Я к отцу, – говорю. – А ты кто такая и почему в моей квартире замки меняешь?
– Я Света, – отвечает и чашку так вальяжно в сторону отставляет. – Дальняя родственница. И квартира это теперь моя. Николай Петрович на меня завещание отписал. Перед самой смертью. Так что иди-ка ты, Саша, лесом.
Как оспорить завещание на чужого человека: мой опыт борьбы с мошенниками в Нижнем Новгороде
Я вошел в коридор, не дожидаясь приглашения. Плечом ее отодвинул. В носу защекотало от запаха дешевых духов и чего-то кислого. В квартире уже все не так. На вешалке чужие куртки. Фото отца в рамке со стола убрали. В душе закипало, но я привык держать лицо. Бывших следователей не бывает – это в крови. Когда видишь беспредел, эмоции только мешают. Нужно включать холодную голову и смотреть по сторонам.
– Показывай бумагу, – сказал я коротко.
– Пожалуйста! – Света метнулась к секретеру. – Смотри, не обляпайся. Все честно. Нотариус заверил.
Она протянула мне лист. Я вчитался. Дата – десятое число прошлого месяца. За две недели до того, как батя ушел. Я тогда как раз в командировке был, не мог сорваться. Звонил ему каждый день, голос у него был слабый, путаный. Он еще бормотал что-то про «витамины», которые ему Светочка колет. Я думал – медсестра по найму. А оно вон как вышло.
Я смотрел на подпись. Буквы «гуляли». Хвостик у буквы «П» в фамилии завален влево. Отец всегда писал твердо, даже когда болел. А тут – будто рука дрожала или ее вели. И главное – нотариус какой-то левый, из Кстово. Зачем бате в его состоянии ехать в область, когда у нас в соседнем доме контора?
– Ты чего замолчал? – Света уперла руки в бока. – Вещи свои забирай из комнаты. Даю тебе час. Потом полицию вызову. У меня все права.
– Вызывай, – я усмехнулся и вытащил телефон. – Только сначала я кое-куда позвоню.
Список того, что мне не понравилось в этой девице:
- Чересчур уверенная манера речи для «скорбящей» родственницы.
- Слишком быстрая смена замков (будто ждала отмашки).
- Знание, где лежат документы (даже я не сразу вспомнил про секретер).
- Отсутствие нормальных чеков из аптек – на столе валялись пустые блистеры от тяжелых психотропных.
Я вышел на балкон. Вид на Оку всегда меня успокаивал, но сейчас только злил. Ветер обжигал лицо. Надо было действовать быстро, пока эта «племянница» не вывезла антиквариат или не продала квартиру по-быстрому. Я набрал старого коллегу из управления.
– Паш, привет. Глянь по базе одну гражданку. Светлана Игоревна, фамилия в завещании... – я продиктовал данные. – И пробей нотариуса из Кстово. Похоже, у нас тут классика жанра.
Паша перезвонил через полчаса. Я все это время сидел на кухне, игнорируя Светины вскрики про «частную собственность». Она уже не была такой смелой – видела, что я не кидаюсь с кулаками, а методично записываю что-то в блокнот. Мое спокойствие всегда пугало жуликов больше, чем ор.
– Саня, слушай, – голос Паши в трубке был сухим. – Твоя Света – птица известная. Фамилия девичья у нее другая. Три года назад в Дзержинске была похожая история. Одинокий старик, дарственная, а через месяц – пустая квартира и дед в интернате. Тогда не дожали, доказательств не хватило. Нотариус их – тоже «с душком», два дисциплинарных взыскания за год.
Я отключил телефон и посмотрел на Свету. Она замерла в дверном проеме, судорожно сжимая в руках мобильник. Ноздри раздувались. Видимо, поняла, что «клиент» попался непростой.
– Значит так, Света, – я встал из-за стола. – Сейчас мы поедем в больницу. К лечащему врачу отца.
– Никуда я не поеду! – взвизгнула она. – У меня документ! Вали отсюда!
– Поедешь. Или поедешь со мной в отдел. Выбирай.
Я знал, на что давить. В день подписания завещания у отца был приступ. Соседка, тетя Люся, говорила, что приезжала скорая. Значит, в карте есть запись. И если в это время батя был под препаратами, никакая сделка не считается законной. Это азы.
Как доказать посмертно, что завещание было подписано под давлением?
В районной поликлинике пахло хлоркой и безнадегой. Врач, усталый мужик с красными глазами, долго листал карту. Я показал удостоверение – старая привычка, хоть я уже и в отставке, но корочка в таких местах творит чудеса. Света терлась рядом, то бледнея, то краснея.
– Десятого числа? – врач поднял очки на лоб. – Да, был вызов. Николай Петрович был в состоянии глубокой дезориентации. Я ему тогда прописал «Реланиум» и еще пару специфических вещей. Он в тот день не то что завещание – он фамилию свою вряд ли бы вспомнил.
– Доктор, мне нужна выписка для назначения посмертной судебно-психиатрической экспертизы по гражданскому делу.
Я повернулся к Свете. У нее задрожал подбородок.
– Ты его в машину грузила и в Кстово везла, пока он соображать перестал? – спросил я тихо. – Ты хоть понимаешь, что это уже не гражданский спор? Это чистая 159-я, мошенничество. Группой лиц, по предварительному сговору.
– Он сам хотел! – выкрикнула она, и на нас обернулась вся очередь в коридоре. – Он говорил, что ты его забыл, что ты только за деньгами приедешь! А я ему кашки варила!
– Ты ему не кашки варила, ты его таблетками глушила, – я перешел на металл в голосе. – Где ампулы от лекарств, которые ты ему «сама» покупала? Я упаковки в мусорке нашел. Это не то, что врач прописал. Это посильнее будет.
Мой план действий был коротким и жестким:
- Взять официальную выписку из журнала вызовов скорой помощи.
- Запросить у сотовых операторов биллинг: где находилась Света и телефон отца в день сделки.
- Назначить посмертную психолого-психиатрическую экспертизу.
- Подать иск об обеспечении – арест на квартиру, чтобы не успела скинуть.
Света вдруг осела на банкетку и закрыла лицо руками.
– Плевать мне на вашу квартиру, – заскулила она. – Мне просто обещали долю...
– Кто обещал? – я наклонился к ней. – Нотариус? Или кто-то еще из наших «родственничков»?
Она подняла голову, и в глазах мелькнула такая злоба, что я невольно сделал шаг назад. Ее лицо перекосилось, маска «бедной родственницы» окончательно сползла.
– Твой дядя, Витя, – выплюнула она. – Сказал, что ты в своей Москве зажрался, а квартира в Нижнем должна в семье остаться. Он меня нашел. Он и нотариуса подогнал.
Я замер. Дядя Витя. Сосед сверху, который сегодня утром так сочувственно сплевывал с балкона и «сдавал» мне племянницу. Мой крестный. Человек, с которым батя прошел и Крым, и рым, и пять лет на одном заводе в Сормово. Вот тебе и семейные узы.
– Значит, Витя... – я чувствовал, как внутри что-то лопается. – Решил помочь «сиротке» за долю малую.
Света поняла, что сболтнула лишнего, и вскочила.
– Я ухожу. Вещи заберу завтра. Только попробуй тронуть мой чемодан – напишу заявление о краже!
– Вали, – бросил я. – Завтра в квартире будут работать эксперты. Каждую пылинку изучат. Если найдут следы тех таблеток, которых в рецепте нет, – суши сухари, Светик.
Я вернулся в квартиру. В пустых комнатах гуляло эхо. На столе все еще стояла та самая чашка с недопитым чаем. Я взял ее и с силой швырнул в стену. Фарфор разлетелся на мелкие осколки – те самые, из которых состояла теперь моя вера в людей.
Расплата за жадность: как закончилась битва за наследство на площади Горького
На следующее утро я не стал ждать визита «племянницы». Я пошел наверх. Позвонил в дверь дяди Вити. Он открыл не сразу. Вышел в засаленной майке, пряча глаза.
– А, Санек... Чего шумишь с утра пораньше?
– Вить, я все знаю, – сказал я тихо. – Света запела в поликлинике. Рассказала, как ты сценарий писал.
Он попытался было возмутиться, замахал руками:
– Да ты что, племянник! Да я для тебя же...
Но я просто приставил палец к губам.
– Слушай меня внимательно. Сейчас ты звонишь своей подельнице. Говоришь, что она идет к нотариусу и пишет отказ от наследства. Добровольно. В связи с «вновь открывшимися обстоятельствами».
– А если нет? – хрипло спросил он.
– А если нет, то я пускаю в ход результаты экспертизы. Посмертная уже назначена. Врач подтвердит, что батю травили нейролептиками, чтобы он был как овощ. Это срок, Витя. Тебе на седьмом десятке в лагере не понравится.
Через три часа мы сидели у того самого нотариуса в Кстово. Нотариус, почуяв жареное и увидев мою решимость, внезапно «вспомнил», что Николай Петрович в день сделки действительно выглядел «несколько утомленным».
Бумаги были переоформлены за сорок минут. Света вылетела из конторы, даже не взглянув на меня. Дядя Витя остался стоять у входа, комкая в руках старую кепку.
– Саш... Ты это... Зла не держи. Жизнь сейчас такая, копейка лишней не бывает...
– Жизнь всегда одна и та же, Витя, – ответил я, садясь в машину. – Просто люди разные.
Я вернулся в квартиру на Горького. Вымыл пол, выкинул все чужие вещи в мусорный бак. Открыл окна настежь, чтобы выветрить запах дешевых духов и предательства. Внизу, под окнами, шумел Нижний. Горький город, горькая правда.
Квартира осталась мне. Но заходя в пустую кухню, я каждый раз вижу отца. Он сидит на своем любимом стуле, смотрит на Оку и молчит. Будто спрашивает: «Ну что, сын, стоило оно того?».
Стоило. Не ради квадратных метров в центре города. А ради того, чтобы никто не смел вытирать ноги о память человека, который до последнего верил, что живет среди своих.