Вторник начался со звона ложечки о фарфор — единственного звука, который выдавал нервное напряжение в квартире.
К девяти утра «сцена» была готова. Шторы раздвинуты, впуская серый утренний свет. На столе в гостиной царил творческий хаос: кипы газет, черно-белые фотографии, открытый ноутбук и пепельница (чистая… так…для антуража).
Изольда Павловна сидела в своем вольтеровском кресле как на троне. Она надела закрытое бархатное платье в пол, темно-синее, как грозовая туча, которая вот-вот дойдет до пика насыщенности и разверзнется на землю потоками воды.
Длинные рукава скрывали медленно сходящие синяки, а высокий воротник-стойка подпирал подбородок, не давая голове снисходительно опуститься. На шее висела тяжелая нитка фальшивого жемчуга (настоящий был продан два года назад).
— Костя, у меня холодные руки, — пожаловалась она. — Покровский заметит. Он поймет, что у меня спазм сосудов от страха.
— У аристократок всегда холодные руки, — успокоил её Костя, поправляя стопку бумаг. Сам он надел свои единственные приличные брюки и рубашку, которую гладил полчаса старым советским утюгом без пара. — Помните легенду?
— Я дива, уставшая от славы. Ты — мой биограф. Мы пишем главу о гастролях в Париже, — отчеканила она.
В 9:55 в дверь позвонили.
Два коротких, уверенных звонка. Виталий пунктуален до тошноты.
Костя выдохнул, мысленно перекрестился (хотя в бога не верил, но верил в банальную удачу) и пошел открывать.
Виталий вошел первым, неся с собой атмосферу элитного офиса и лютой бескомпромиссности. Следом за ним в квартиру шагнул пожилой мужчина.
Доктор Вениамин Львович Покровский не был похож на палача, которого они себе мысленно нарисовали. Это был грузный, невысокий еврей с пышной седой шевелюрой, в очках с толстой роговой оправой и с очень внимательными, грустными глазами глубоковозрастного спаниеля. От него пахло трубочным табаком и, почему-то, детской присыпкой.
— Доброе утро, — пророкотал Покровский, снимая шляпу. — Какая чудесная лепнина. Сейчас так уже не строят.
Виталий не дал развить тему архитектуры.
— Проходите, Вениамин Львович. Пациентка в гостиной. Константин, — кивнул Виталий в сторону Кости с ледяной вежливостью, — примите пальто доктора. Вы же у нас теперь многопрофильный специалист.
Костя молча взял тяжелое драповое пальто. На ощупь оно было теплым и качественным. Он повесил его на плечики, чувствуя, как внутри сжимается пружина.
В гостиной разыгралась первая сцена спектакля.
Виталий вошел хозяином, оглядел разложенные бумаги с гримасой брезгливости и отошел к окну. Покровский же подошел к Изольде, чуть поклонился и, к удивлению всех, поцеловал ей руку.
Ту самую, на которой под слоем бархата красовался синяк.
— Изольда Павловна... — произнес он мягко. — Имел честь слышать вас в 82-м, в филармонии. Ваша «Тоска» была... пронзительной.
Изольда, ожидавшая «гестаповца» со шприцем, растерялась на долю секунды. Но тут же включила «Королеву».
— Доктор... Вы мне льстите. В 82-м у меня был бронхит, я сипела как портовый грузчик. Садитесь. Чаю не предлагаю — мы работаем, а в процессе творчества лишняя жидкость отвлекает, знаете ли...
Покровский улыбнулся одними глазами и сел на диван, прямо напротив неё. Костя занял позицию за ноутбуком, изображая секретаря. Виталий стоял у окна, как черный обелиск.
— Сын говорит, вы жалуетесь на память, — начал Покровский без предисловий, но тон его был светским, словно они обсуждали погоду.
— Ах, оставьте… Сын преувеличивает, — фыркнула Изольда. — Он юрист, ему везде видятся факты и параграфы. А я живу образами. Иногда образы вытесняют детали. Какая разница, какое сегодня число, если за окном все та же депрессивно-мрачная слякоть?
— И все же, — мягко настаивал врач. — Какой сейчас год, Изольда Павловна?
В комнате повисла тишина. Костя замер над клавиатурой, готовый вклиниться.
Изольда выдержала паузу. Она медленно сняла очки, протерла их краем платка.
— Две тысячи двадцать... шестой, — произнесла она с вызовом, глядя ему прямо в зрачки. (Это была ошибка. На дворе к тому моменту был двадцать четвертый).
Виталий у окна торжествующе хмыкнул.
— Двадцать четвертый, мама. Двадцать четвертый.
Изольда даже не повернула головы.
— Для кого как, милый. Я живу в будущем. Мы с Константином Андреевичем заканчиваем мемуары, которые выйдут в печать как раз в двадцать шестом. Мыслями я уже там.
Костя мгновенно подхватил подачу:
— Изольда Павловна имеет в виду, что мы работаем по плану издательства. Дедлайн рукописи — весна. В мыслях мы действительно убежали вперед.
Покровский перевел взгляд на Костю, потом на бумаги на столе. Он взял одну из фотографий — Изольда в роли Кармен, с розой в зубах.
— Мемуары? Это любопытно. И как продвигается?
— Тяжело, — вздохнула Изольда. — Приходится ворошить прошлое. Знаете, доктор, память — это чердак. Там столько хлама. Мы сейчас разбираем период моего третьего брака. С генералом Романовским.
При упоминании генерала спина Виталия окаменела. Он резко повернулся от окна.
— Мама, это никому не интересно. Личная жизнь — это закрытая тема. Зачем вываливать грязное белье?
— Потому что это продается! — жестко ответила Изольда. И тут она отошла от сценария. В её глазах мелькнул злой огонек. — Потому что твой отчим, Виталик, был не только героем со звездой, но и человеком, который запрещал мне петь дома, потому что у него, видите ли, мигрень после полигона!
— Это неправда, — процедил Виталий. — Он боготворил тебя.
— Он боготворил порядок! — голос Изольды сорвался, зазвенел. — Сапоги в ряд, дети по струнке, жена молчит. Вы с Ниной боялись лишний раз вздохнуть, когда он приходил со службы. Ты забыл, как он запер тебя в чулане на два дня, потому что ты потерял его наградные часы? Забыл?! А я помню! Я выпускала тебя поесть, пока он спал!
Виталий побагровел. Этот скелет он хранил очень глубоко.
— У мамы бред, — быстро сказал он Покровскому. — Это конфабуляции. Ложные воспоминания. Генерала не стало пятнадцать лет назад, она демонизирует его образ из-за болезни.
Покровский молчал. Он внимательно смотрел не на Изольду, а на Виталия. В его взгляде промелькнуло что-то жесткое.
— Почему же бред? — спокойно спросил врач. — Я тоже знал Петра Алексеевича. Пересекались в санатории ЦК в девяностых. Очень... властный был человек.
Он повернулся к Изольде.
— Продолжайте, голубушка. Значит, работа над книгой помогает вам структурировать воспоминания?
— Это мой якорь, — призналась она, уже тише. — Константин записывает. Я диктую. Когда я говорю — я помню. Когда я молчу... всё расплывается.
Покровский встал. Он прошелся по комнате, взял со стола стопку листов с «первой главой» (Костя успел напечатать только две страницы, остальное были пустые листы и старые письма, сложенные для объема). Врач пролистал их, увидел рукописный договор, составленный накануне.
Затем он подошел к окну. Виталий посторонился.
Покровский провел рукой по раме. Нащупал пустые отверстия там, где раньше были ручки.
Костя напрягся. Он забыл. Забыл, черт возьми, замазать дырки от саморезов или вставить заглушки. Психиатр сейчас поймет, что это ограничительные меры.
Покровский обернулся. Он смотрел прямо на Костю. В его глазах читалось понимание. Он понял всё: и баррикады на окнах, и синяк, который он заметил при поцелуе (рукав слегка задрался), и то, что парень готов драться за эту старуху.
— Вениамин Львович, — поторопил Виталий, нервно постукивая по часам. — Я думаю, картина ясна. Неориентировка во времени, агрессия в адрес покойного мужа, посторонние люди в доме... У меня документы готовы, вам нужно только написать заключение.
Доктор медленно снял очки и начал протирать их платочком.
— Вы знаете, Виталий Викторович... Геронтология — наука тонкая. Мы часто путаем деменцию и... глубокое одиночество. Или, скажем, депрессивный эпизод.
— Вы о чем? — нахмурился адвокат.
— Изольда Павловна действительно путается в датах, — признал Покровский. Виталий победно выпрямился, а сердце Кости упало. — Однако... Она сохранила критичность мышления. У неё есть цель — эта книга. Когнитивные функции поддерживаются сложной интеллектуальной деятельностью. В условиях пансионата, даже самого лучшего, лишившись этой работы, привычной обстановки и, — он кивнул в сторону Кости, — своего секретаря, она угаснет буквально за пару месяцев. Необратимый распад.
— Я плачу вам за объективность, а не за сентиментальность, — голос Виталия стал стальным. — Она чуть не сожгла квартиру, забыв газ. Мне нужны гарантии безопасности.
— Безопасность обеспечена, — Покровский указал очками на окно без ручек. — Я вижу, что меры приняты.
Костя выдохнул так громко, что в тишине это прозвучало как свист.
— Мой вердикт таков, — доктор надел очки и стал похож на мудрую сову. — Оснований для принудительной госпитализации нет. Пациентка социализирована, ухожена. Терапия трудом — в данном случае, мемуары — это лучшее лекарство. Я назначу медикаментозную коррекцию, легкие ноотропы, но не более.
— Вы шутите? — прошипел Виталий. — Я этого так не оставлю. Я закажу независимую экспертизу.
— Это ваше право, — Покровский взял свою шляпу. — Но мой вам совет, молодой человек. Иногда родительская тень накрывает так сильно, что мы не замечаем, как сами превращаемся в тех, кого боялись в детстве. Не становитесь генералом для собственной матери. Это плохая карма.
Он поклонился Изольде.
— Жду экземпляр книги с автографом, мадам. В двадцать шестом году.
И направился к выходу.
В коридоре, пока Костя помогал ему с пальто, Покровский наклонился к его уху.
— Окна держите закрытыми, юноша. И за ней присматривайте в оба. Альцгеймер — хитрый зверь. Сегодня она королева, завтра забудет, как глотать. Вы взвалили на себя тяжкий крест. Зачем?
— Мне больше негде жить, — честно ответил Костя.
— Не врите старому еврею, — усмехнулся доктор. — Жить можно и на вокзале. А спасать... спасать хочется только тех, в ком видишь себя.
Дверь за врачом закрылась.
Виталий вышел из гостиной спустя минуту. Он был бледен от ярости. Он проиграл битву, в которой был уверен на сто процентов. Его «броня» успешного человека дала трещину.
Он прошел мимо матери, даже не взглянув на нее. Остановился возле Кости.
— Думаете, победили? — тихо спросил он. Теперь, когда маски были сброшены, его голос напоминал шипение змеи. — Это только первый раунд.
Он достал из кармана сложенный листок бумаги.
— Я обещал, что пробью вас, Константин Андреевич Смирнов. Ветеринарный врач. Лишен прав управления автомобилем за вождение в нетрезвом виде три года назад. Долг по алиментам... о, нет, детей нет, это ошибка. Но вот другое...
Он развернул листок.
— Клиника «Четыре лапы», Тверь. Два года назад. Смерть породистого дога на операционном столе. Владелец — местный депутат. Скандал замяли, но вы уволились «по собственному» и сбежали в наш город. Халатность, Константин? Или руки тряслись с похмелья?
Костя почувствовал, как кровь отлила от лица. Этот случай был его ночным кошмаром. Тот пес умер не от его ошибки, а от врожденного порока сердца, который не показало УЗИ, но депутат уничтожил его репутацию. Растоптал. Костя тогда даже не стал бороться. Он сломался и уехал.
— Откуда... — начал он.
— Я адвокат. Я знаю всё, — Виталий улыбнулся, и эта улыбка была страшнее его гнева. — И я расскажу маме. Не сейчас. Потом. Когда она будет особенно уязвима. Я расскажу ей, что её «спаситель» — не благородный рыцарь, а врач-убийца, который угробил пациента, пусть и четвероногого. Как думаете, доверит она вам Маркизу после этого?
Он сунул бумажку Косте в нагрудный карман рубашки.
— Готовься к выселению, писатель. Зима будет холодной.
Он вышел, хлопнув дверью так, что штукатурка с потолка посыпалась мелким снегом на плечи Косте.
Костя стоял в коридоре, слушая гул в ушах.
Изольда Павловна выглянула из гостиной. Она сияла.
— Костя! Мы сделали их! Ты слышал? «Мемуары — лучшее лекарство»! Надо отметить! У меня есть вишневая настоечка, ей лет десять, но она стала только лучше... Костя? Почему ты такой бледный?
— Все хорошо, — соврал Костя, чувствуя, как листок в кармане прожигает ткань. — Просто перенервничал. Давайте настойку.
Он пошел на кухню, понимая: психиатр подарил им время, но Виталий только что объявил настоящую войну. И теперь он будет бить по самому больному — по доверию.
А тень генерала, о которой говорил врач, никуда не исчезла. Она просто сменила хозяина. Теперь она стояла за спиной Виталия, нашептывая ему планы мести.