Квартира пахла ванилью, коржами для «Наполеона» и нарастающей паникой.
Сегодня Изольде Павловне исполнялось семьдесят девять лет. Дата не круглая, но, как она выразилась с самого утра: «Возможно, последняя, когда я помню, что это мой праздник». Поэтому торжество должно было пройти на уровне государственного приема. Никаких поблажек.
Кухня превратилась в горячий цех. Костя с шести утра чистил картошку, резал салаты и взбивал крем. Он чувствовал себя сапером, который не имеет права на ошибку. Листок с компроматом, который Виталий сунул ему в карман три дня назад, жёг не хуже горчичника, но Костя молчал. Сегодня нельзя. Сегодня у Изольды бенефис.
— Костя! Где чернослив?! — голос именинницы доносился из недр кладовки.
— В нижней коробке, за банками с огурцами!
— Нет его там! Ты съел?!
Костя вытер руки о фартук, подошел к кладовке. Чернослив стоял ровно там, где он сказал, прямо перед носом хозяйки. Это был плохой знак. «Слепое пятно». Изольда смотрела на предмет и не узнавала его.
— Вот же он, Изольда Павловна.
Она моргнула. На секунду в глазах мелькнул испуг, но она тут же надела маску раздражения.
— Кто его туда засунул? Раньше он стоял на полке слева! Вечно ты всё переставляешь!
Она вышла из кладовки, воинственно сжимая пакет. На ней было то же «парадное» платье, что и на встрече с врачом, только теперь к жемчугу добавилась брошь с фальшивыми рубинами. Волосы были уложены в высокую, сложную прическу «Ракушка», щедро залитую лаком «Прелесть». Этот запах советского лака вызывал у Кости одновременно и ностальгию, и рефлекторное першение в горле.
К двум часам дня стол в гостиной был накрыт. Белая скатерть (пятно от вина трехлетней давности стратегически прикрыли салатницей с оливье), фамильное серебро, хрустальные бокалы.
Но самым важным на столе была не еда.
Самым важным была система сигналов.
Костя и Изольда разработали её накануне.
— Смотрите, — инструктировал Костя, раскладывая салфетки. — Если я касаюсь мочки уха — вы забыли имя. Если я двигаю к вам бокал с водой — вы начали повторять одну и ту же историю по третьему кругу. Если я роняю вилку — значит, кто-то задал опасный вопрос, и вам нужно срочно симулировать приступ кашля или восторг от салата.
— А если я забуду сигналы? — мрачно спросила она.
— Тогда просто улыбайтесь и говорите: «Ах, это было так давно, что уже стало легендой». Универсальный ответ. Ко всему подходит.
Изольда нервно поправила салфетку.
— Виталик придет не один. Он всенепременно прихватит свое высокомерие. И попытается подловить меня при гостях.
— Он ничего не сделает, — твердо сказал Костя, хотя у самого внутри всё сжималось. — Он не станет устраивать скандал в день рождения матери. Это моветон даже для совсем беспринципного человека.
— Мой сын — юрист, Костя. Для него нет понятия моветон и принципы, есть понятие «доказательная база».
Ровно в три часа в прихожей зазвенел звонок. Не уверенный двойной стук Виталия, а какая-то веселая, беспорядочная трель.
— Нина, — выдохнула Изольда, делая глоток валерьянки прямо из пузырька (для успокоения) и заедая его петрушкой (для свежести дыхания). — Ну, с Богом. Костя, открой. И помни: ты — биограф, но сегодня ты ещё и официант. Лей им вино, не жалей. Пьяные меньше деталей замечают.
Костя открыл дверь.
На пороге и правда стояла Нина. Сегодня она превзошла саму себя: леопардовое пальто, красная помада и огромный букет лилий, от запаха которых в маленьком коридоре мгновенно стало нечем дышать.
Но она была не одна.
— Мамочка! С днем рождения! — завопила Нина, врываясь внутрь и целуя воздух около уха Изольды (чтобы не испортить макияж). — А мы с сюрпризом!
За её спиной, топчась на коврике и смущенно (или наигранно смущенно) улыбаясь, стоял мужчина. Лет сорока пяти, лысеющий, в дешевом, но претенциозном костюме с отливом. У него были бегающие водянистые глазки и мягкие, влажные руки.
— Познакомься, мамуля! — Нина широким жестом указала на спутника. — Это Эдуард. Мой... эээ... спутник жизни!
«Спутник» шагнул вперед, протягивая Изольде коробку конфет «Коркунов» и целлофановый пакет, в котором звякнуло шампанское.
— Рад, безумно рад! — затараторил он тенорком. — Наслышан о вас! Легенда сцены! Ниночка мне все уши прожужжала. Разрешите ручку-с?
Он потянулся к руке Изольды, но та отдернула её, словно он был заразным. В её иерархии мужчины с влажными ладонями и бегающими глазками стояли где-то между карманниками и «не просыхающими» настройщиками пианино.
— Проходите, — сухо сказала она. — Константин, заберите у... Эдуарда пальто.
Эдуард тут же переключил внимание на Костю. Его взгляд скользнул по фигуре «биографа» цепко, оценивающе.
— О, прислуга? Удобно.
— Я помощник Изольды Павловны, — сдержанно поправил Костя, вешая куртку гостя. Куртка пахла табаком и каким-то сладким, приторным одеколоном.
— Помощник, понятно... — протянул Эдуард, уже потеряв интерес.
Он вошел в гостиную и... присвистнул.
Его реакция была мгновенной и чисто профессиональной. Он не смотрел на праздничный стол. Он смотрел на стены. На потолок. На антикварный сервант.
Костя заметил, как глаза гостя сузились, сканируя пространство: «Ага, паркет наборный... дуб... люстра хрусталь... картина... подлинник?»
— Нинусик, а ты не говорила, что тут такие потолки! — воскликнул Эдуард, проводя пальцем по спинке старинного стула. — Это ж «сталинка» полногабаритная! Метров девяносто? Или сто?
— Сто четыре, — гордо ответила Нина, усаживаясь за стол и сразу хватая тарталетку с икрой. — Центр, окна во двор. Тихо, как в гробу. Ой, мам, прости за сравнение!
Изольда села во главе стола. Осанка прямая, лицо каменное. Она видела этот взгляд Эдуарда. Она знала этот тип людей.
— Вы, простите, кем работаете, Эдуард? — спросила она тоном, которым спрашивают у подсудимого, признает ли он вину.
Эдуард, не смутившись, налил себе водки, не дожидаясь тоста.
— Я, Изольда Павловна, в сфере недвижимости кручусь. Риелтор, по-простому. Но не простой, а элитный! Сложные случаи, разъезды, наследственные дела...
Костя, стоявший у серванта с бутылкой вина, едва не выронил штопор.
Нина привела в дом риелтора. Это было даже не ружье на стене, это была пороховая бочка под столом.
— Очень... полезная профессия, — процедила Изольда. Костя увидел, как она коснулась мочки уха. Она забыла, как зовут нового ухажера дочери. Уже забыла.
— Эдуард, — громко сказал Костя, подходя и наполняя бокал Нины. — Вам положить грибочков? Изольда Павловна их сама солила.
— Сама? — удивился Эдуард. — С такими ручками? — он подмигнул Изольде. — Уважаю. Грибочки под водочку — милое дело. А что это за картина у вас, матушка? — он ткнул вилкой в сторону пейзажа над диваном. — В раме такой... увесистой. Масло? Небось, денег стоит сумасшедших?
— Это подарок художника Шилова, — соврала Изольда, хотя это была копия неизвестного автора. — Память. Она не продается.
— Всё продается, уважаемая, всё продается, — философски заметил Эдуард, опрокидывая стопку. — Вопрос только в цене и срочности. Кстати, Нинусик говорила, у вас тут капремонт дома планируется? Или реновация? А то райончик-то уж больно сладкий...
Дверь снова хлопнула. В коридоре раздались тяжелые, уверенные шаги.
Изольда побледнела. Игривый тон за столом мгновенно испарился. Эдуард перестал жевать.
В гостиную вошел Виталий.
Один. Без жены, без детей (видимо, не захотел тащить их в «дурдом»). Он был одет в черный костюм, в руках — огромный букет белых хризантем (похоронных, мелькнуло у Кости) и небольшой плоский пакет.
— Здравствуй, мама. Поздравляю.
Он вручил цветы, не глядя ей в глаза.
— А это кто? — он перевел холодный взгляд на Эдуарда, который при виде адвоката попытался стать меньше размером и втянуть шею в плечи.
— Виталя, это Эдик. Мой Эдик! — защебетала Нина. — Присаживайся, братик, мы тебя заждались!
Виталий сел. Не рядом с сестрой, а напротив, рядом с матерью, заняв стратегическую позицию. Он окинул стол взглядом, задержавшись на тарелке с оливье, прикрывающей пятно. Хмыкнул. Потом посмотрел на Костю, который стоял у стены в позе дворецкого.
— Добрый вечер, писатель, — произнес он с ядовитой ухмылкой. — Вижу, вы все еще здесь. Храбрый человек, однако.
— Виталик, не начинай, — тихо попросила Изольда. Рука ее потянулась к бокалу с водой, но она промахнулась на пару сантиметров, едва не сбив его.
Костя молниеносно переставил бокал ей прямо под пальцы.
— Я и не начинаю, мама, — Виталий положил свой пакет на стол. — Я пришел праздновать. У меня тоже есть подарок. Помимо цветов.
Эдуард, почуяв напряжение, решил разрядить обстановку:
— А давайте выпьем! За здоровье именинницы! Семьдесят девять — это ж, как говорится, ого-го! Еще чуть-чуть — и юбилей! А там, глядишь, и праправнуков дождетесь!
— Я своих внуков-то по именам не всех помню, — неожиданно честно сказала Изольда, и за столом повисла тишина.
Нина захихикала, Эдуард поперхнулся.
— Вот об этом и речь, — Виталий положил руку на принесенный пакет. — Память — штука коварная. Эдуард, вы ведь риелтор, верно? У вас профессиональный взгляд. Как считаете, такая квартира... нуждается в защите?
Эдуард встрепенулся.
— Ну а то! Центр! Актив колоссальный! Тут если грамотно разыграть...
— Виталий! — резко оборвала Костя, делая шаг вперед. — Давайте тосты говорить, а не о работе. Горячее остынет.
— А я тост и хочу сказать, — Виталий встал. Он был высок и страшен в своем спокойствии.
Он поднял бокал с минералкой.
— За тебя, мама. За твое здоровье. И за то, чтобы рядом с тобой были честные люди. Потому что, к сожалению...
Он выдержал паузу, глядя прямо на Костю.
— ...иногда те, кто прикидываются спасителями, на самом деле имеют очень темное прошлое. Правда, Константин Андреевич?
Костя сжал спинку стула так, что побелели костяшки. Началось. Он ждал удара. Сейчас. Прямо здесь, при Изольде, при этом скользком риелторе, Виталий расскажет про мертвую собаку. И это будет конец.
— Что ты имеешь в виду? — спросила Изольда, и голос её дрогнул.
— Ничего особенного, мамуль. Просто хочу подарить тебе кое-что.
Виталий открыл плоский пакет. Внутри оказалась не папка с компроматом, как думал Костя. Внутри была фотография в рамке.
Старая, черно-белая. Изольда, молодая, смеющаяся, стоит рядом с роялем, а за роялем сидит мужчина с добрыми глазами. Ее второй муж. Пианист Витя. Отец Виталия и Нины.
Изольда ахнула. Она прижала руки к груди.
— Витя... Где ты это нашел?
— В архивах, — мягко сказал Виталий, и в этот момент он был похож не на акулу-адвоката, а на того парня с фотографии. — Ты говорила доктору, что я похож на генерала. Может быть. Но я помню и отца.
Он поставил фото перед ней.
— Просто помни, мама, кто был твоей семьей. Настоящей семьей. А не наемной прислугой.
Это был не нокаут, но болезненный тычок. Виталий не стал раскрывать карты Кости. Пока. Он решил играть тоньше. Он бил на эмоции, отделяя «своих» от «чужих».
— Спасибо, сынок, — прошептала Изольда. По ее щеке катилась слеза. Она потянулась поцеловать сына.
В этот момент Эдуард, решивший, что сентиментальная часть окончена и пора брать быка за рога, наклонился к Нине и громким шепотом (слышным всей комнате) спросил:
— Нин, а бабка-то того? Завещание писала уже? Или дарственную будем оформлять? Квартирку бы проверить по ЕГРН, а то вдруг там уже обременение какое...
Шепот повис в воздухе.
Изольда замерла. Виталий медленно повернул голову к «жениху» сестры.
Костя увидел, как в глазах адвоката зажигается холодный, недобрый огонёк.
— Вы что-то сказали про «бабку», уважаемый? — очень тихо спросил Виталий.
Эдуард, еще не понимая, что он только что разбудил дракона, ухмыльнулся:
— Ну а чего таить? Возраст-то почтенный. Надо дела в порядок приводить, пока маразм не жахнул. Я могу помочь, по-родственному... Процентик возьму божеский...
Взрыв был неизбежен.