Часть 4 . Восьмидесятые
Катю охватывало странное чувство — горесть, стыд и любовь, сплетённые в один болезненный ком. Она одновременно боялась Финогена и любила его до безумия.
Утром, услышав его шаги на кухне, она вся сжалась.
— Доброе утро… Завтракать будешь? — сказала она, стоя к нему спиной.
Катя боялась обернуться. Боялась увидеть его лицо. Каким оно будет сегодня? Влюблённым? Отстранённым? Холодным и серьёзным, таким, что сердце разорвётся на части?
Мороз по коже всё ещё не отпускал. И вдруг она почувствовала, как к её спине нежно прикоснулись его пальцы — от поясницы вверх. Она резко вдохнула. Он обнял её, прижал к себе, и мир закружился в чёртовой карусели.
Обо всём она подумает потом. Сегодня не будет так мерзко. Сегодня она любит его. И он — её тоже.
Любовь длилась всего несколько недель — до тех пор, пока Настасью Павловну не привезли из больницы. Катино сердце болезненно сжималось: она уже знала — эти мгновения скоро закончатся.
Финоген стал приезжать на дачу всё реже и реже. А если и появлялся — ненадолго. Однажды он заявился с какой-то девицей, а с Катей вёл себя так, будто она была ему сестрой.
— Это только моя вина… только моя… — повторяла она про себя снова и снова.
По утрам Катя заставляла себя вставать и ехать в школу, понимая: выпускной класс всё-таки надо закончить.
«А надо ли?..» — иногда мелькало в голове.
Мысли о смерти всё чаще приходили в бессонные ночи. Днём она всё время хотела спать, и эта вязкая, затягивающая дремота делала жизнь туманной и унылой.
«Только сдать экзамены. Только сдать. Не важно как. Это первое, что надо сделать», — твёрдо решила она.
В один из выходных Катя проснулась с таким тяжёлым ощущением, что поняла: если сейчас не вдохнёт свежего воздуха, просто умрёт. Она вышла на крыльцо и, повернув голову к лесу, столкнулась взглядом с Сергеем.
Он стоял чуть поодаль, засунув руки в карманы джинсов.
Надоедливый аспирантишко… — мелькнула у неё раздражённая мысль. — Вечно суёт нос, куда не просят.
— Что вы здесь делаете? — спросила она резко.
— Просто… стою, — ответил он спокойно. — Катя, вам плохо? Я это вижу. Чем я могу помочь?
Он смотрел прямо, внимательно, без жалости и без любопытства. От этого взгляда Кате стало ещё не по себе.
— У меня всё хорошо, — резко отрезала она и, не дожидаясь ответа, отвернулась.
Подняв глаза, Катя посмотрела на окно второго этажа — туда, где находилась комната Финогена.
Он был там. Стоял у окна и наблюдал.
Катя поспешно вернулась в дом, чувствуя спиной этот взгляд.
Финоген появился ближе к обеду. Как всегда — шумно, самоуверенно, будто ничего не произошло и не могло произойти.
Он вошёл в гостиную, и Катя сразу почувствовала его присутствие — так же остро, как чувствуют приближение грозы.
— Ты чего такая бледная? — бросил он, подходя ближе.
Он остановился слишком близко. Его рука словно сама собой легла ей на спину — привычно, уверенно, так, будто имел на это право.
От прикосновения её бросило в дрожь. Катя резко вдохнула, пытаясь удержать себя в реальности.
— Почему ты стал так редко приезжать? — тихо спросила она. — Мне кажется… ты меня избегает.
— Ну что ты, детка, — протянул он, почти лениво. — Работа, проекты. Меня пригласили в новый спектакль. Возможно, гастроли.
Он говорил легко, отстранённо, будто речь шла о погоде.
Катя открыла рот, чтобы сказать главное. Сказать то, от чего у неё уже несколько дней дрожали руки.
Но он опередил.
— Я смотрю, ты тут не скучаешь, — усмехнулся Финоген. — Наш Серёженька, любимец семейства… Очень вовремя оказался рядом, да?
— Ты что?! — воскликнула Катя, отшатнувшись. — Он старше меня! Как ты можешь вообще такое думать?
Внутри что-то болезненно хрустнуло.
— А что? — холодно продолжил он. — Вон, из беседки глаз не сводит. Беги к нему.
— Финушка… не говори так… — её голос задрожал. — Я люблю тебя. Мне плохо без тебя. Я беременна.
Он отступил на шаг. Лицо его мгновенно стало жёстким.
— Нет. Это без меня, — резко сказал он. — Вы тут играйте в свои игры сами. Наследство захотела?
— У меня есть своё наследство, — тихо ответила Катя.
Она развернулась и ушла, не оглядываясь.
Всю сцену из коридора наблюдала Настасья Павловна. Слов она не слышала, но по движениям, по интонациям, по тому, как Катя уходила, всё поняла.
Наблюдая давно за Катей — по сути ещё девочкой, зная своего сына, ловеласа и разбивателя сердец, ей нетрудно было догадаться о происходящем.
«Пора вмешаться», — решила она.
— Финуша, мальчик мой, зайди ко мне! — сказала она.
Как ни старалась Катя не слышать их разговор, это выходило плохо. Эмоции Финогена были слишком громкими. Катя стояла, словно в ступоре.
Настасья Павловна всё знает.
Ей стало дурно. Она почти ничего не соображала от страха. И только последняя фраза Финогена звучала в голове, как мантра:
— Я не могу слушать этот бред! Я уезжаю навсегда! Слышишь, мама?! Меня никто не остановит! Ни ты, ни отец!
Катя закрыла лицо руками, бросилась в свою комнату и рыдала — долго, беззвучно, пока не осталось сил. Потом уснула.
А в это время Настасья Павловна пригласила к себе Сергея.
Разговор предстоял непростой.