РАССКАЗ. ГЛАВА 4.
День был душным, предгрозовым. Маруся несколько недель ходила с тайной, которая сначала пугала, а потом, по мере осознания, стала наполнять её странным, болезненным ликованием.
Живот ещё не выдавал себя, но внутри уже жила уверенность — она понесла. От Ромки. От того, кого любила.
В её измученном, ослеплённом страстью сознании этот ребёнок виделся не грехом, а клеймом, печатью, которая навеки свяжет её с ним.
Он не сможет отвернуться от своего же дитя.
Она подстерегла его у старого сенника на окраине, где они иногда встречались.
Ромка был не в духе, хмурый, от него пахло вчерашним хмелем.
— Роман, — выдохнула она, и на губах её дрожала неуверенная, восторженная улыбка. — У нас будет… У меня от тебя… ребёнок.
Она ждала смятения, может, даже злости, но потом — принятия, какой-то новой, особой связи. Но то, что последовало, было за гранью любого её понимания.
Лицо Ромки исказилось.
Не злость, а первобытный, животный ужас и ярость.
Он остолбенел на секунду, а потом будто сорвался с цепи.
— Шлюха! — его крик был хриплым, бешеным. — Ты что натворила? Ты меня сжить со свету хочешь? У меня жена, слышишь, жена! Через месяц рожать будет!
Он двинулся на неё, и в его глазах, налитых кровью, не было ничего человеческого.
Первый удар кулаком пришёлся в плечо и сбил её с ног.
Потом посыпались удары ногами, тяжёлыми, в сапогах.
Он бил её, крича сквозь стиснутые зуба, таскал за волосы по грязному полу сенника, швырнул головой о низкую, толстую балку.
— Чтоб сдох твой выродок! Прямо в утробе! Добегалась, потаскуха!
Боль была оглушающей, всепоглощающей.
Мир сузился до тупых ударов, до хрипа, до запаха пыли и его бешеного перегара.
В какой-то момент сознание покинуло её, но он не остановился. Он пинал её ногами, целясь в живот, в бока, в грудь.
Потом, тяжело дыша, схватил за обрывок платья и поволок, как мешок с отрубями.
Выволок за порог, к обрывистому склону оврага, заросшему бурьяном, и с размаху швырнул вниз.
Тело её, безвольное, скатилось по склону, зацепилось за куст и замерло.
— Чтоб сгнила тут, — прохрипел он, сплюнув в сторону оврага. И ушёл, не оглядываясь, стирая окровавленные руки о брюки.
В доме Маховых вечер был тихим. Настасья, уставшая, накрывала на стол.
Щи пахли капустой и дымком, на столе лежал краюха хлеба.
Григорий молча точил нож. Колька, притихший, смотрел в окно. Недоставало одного.
— А где же Маруся-то? — спросила наконец Настасья, в третий раз подходя к окну.
Улица погружалась в синие сумерки, и где-то вдалеке, нервно, надрывно лаяли соседские собаки. Беспокойство, тяжёлое и липкое, начало заполнять горницу.
Ближе к полуночи, когда все уже дремали, у окна Марусиной половины послышался шорох, а потом тихий, слабый скребётся.
Как будто царапается побитая собака. Потом — глухой стон и мягкий, тяжёлый удар о землю.
Григорий, чуткий, как и все казаки, вскинулся на своей полати.
Натянул подштанники, взял с лавки керосиновую лампу и, чиркнув спичкой, вышел в сени.
— Кто там шатается? — грозно спросил он, распахивая дверь.
Ответа не было.
Только из темноты, из-под угла дома, донёсся еле слышный, прерывистый стон.
Лёгкая дрожь, предчувствие беды, пробежала по спине Григория. Он поднял лампу выше и сделал несколько шагов.
Свет упал на нечто, от чего у него замерло сердце и кровь отхлынула от лица.
У стены, в грязи, лежала Маруся.
Но это было нечто неузнаваемое. Лицо распухшее, покрытое ссадинами и запекшейся кровью, платье разорвано и в грязи, одна рука вывернута под неестественным углом.
Она не двигалась, только губы чуть шевелились, выдавая хриплое, клокочущее дыхание.
— Настя! — крикнул Григорий таким голосом, какого не слышали в доме никогда. — Настя, беги сюда!
В ту же минуту, будто почуяв беду, через плетень перескочил Игнат.
Он не спал, ходил вокруг, терзаемый смутной тревогой.
То, что он увидел при свете лампы, вырвавшегося из рук Григория, приземлившейся на землю, заставило его остолбенеть.
Ноги стали ватными, в глазах потемнело. Его Маруся… Его ненаглядная, непутёвая Маруся…
В доме поднялась суматоха.
Настасья, увидев дочь, не закричала, а издала короткий, животный стон и бросилась к ней.
Вместе с Григорием они на руках внесли Марусю в горницу, уложили на лавку.
Колька, разбуженный шумом, выскочил из-за перегородки, увидел сестру и замер, а потом его начало бить мелкой, неудержимой икотой — нервный спазм, от которого он не мог избавиться, глядя широко раскрытыми, полными ужаса глазами на это изуродованное тело.
Игнат, придя в себя, бросился за водой, за тряпками.
Он работал молча, сжав до белизны костяшки, его собственное лицо было бледнее полотна.
Когда они стали обмывать Марусю, открылась вся правда.
И не только правда об избиении. Стало ясно, отчего был так яростно изувечен именно низ её живота. И стало ясно, что ребёнка, если он и был, уже нет. Кровь на тряпках говорила без слов о страшной, жестокой потере.
Правда, которую больше нельзя было скрыть, повисла в воздухе густым, удушающим смрадом. Позор. Не просто беда, а именно позор, который ляжет на всю семью несмываемым клеймом.
Когда Маруся, благодаря крепкому здоровью, пришла в себя, но лежала, отвернувшись к стене, в полном молчании, Настасья села за стол.
Руки её тряслись.
Она взяла бумагу, карандаш и начала писать сыну.
Письмо было безжалостным, как приговор.
Она изливала на бумагу всю горечь, весь стыд, всю правду о «распутной дочери», о её грехе, о жестокости Ромки, о потерянном ребёнке.
Она не искала оправданий. Она выписывала каждое слово, как ножом, веря, что сын, мужчина, глава рода в отсутствие отца, должен знать. Должен судить.
Макар получил письмо через две недели.
Он прочёл его, стоя у коновязи, и бумага затрещала в его сжатом кулаке.
Лицо, загорелое, с новыми, жёсткими складками у рта, стало каменным. Без лишних слов он пошёл к командиру. Через три дня он выезжал домой.
Он ехал на своём Громе, который за время службы превратился в настоящего боевого коня — резвого, послушного и сильного.
На Макаре была парадная форма урядника, на груди блестели наградные часы и новый, только что полученный крест «За усердие».
Он был красив, строен и страшен в своей сдержанной ярости.
Дорога домой, обычно тоскливая, теперь горела у него под ногами. В голове стучала одна мысль: сестра, отец, мать… и Ромка.
Дома царила мертвенная тишина.
Настасья, осунувшаяся за эти дни до неузнаваемости, почти не отходила от постели дочери.
Она не плакала, а словно иссохла изнутри, превратившись в тень.
Маруся лежала, не говоря ни слова, лишь изредка по её щеке катилась слеза.
Её мир был уничтожен дважды: сначала предательством любимого, потом — его же кулаками. А теперь её ждал суд семьи и хутора.
Григорий, не в силах выносить этот стыд и женские слёзы, собрал котомку и уехал на дальний покос, хотя время было не сезонное.
Он не мог смотреть в глаза дочери, в глаза жене.
Он чувствовал себя униженным и бессильным. Его мужская власть, его авторитет ничего не стоили перед лицом женского греха и чужой подлой жестокости.
Колька ходил по дому на цыпочках, пугаясь каждого звука.
Его детский мир, уже поколебленный разлукой с братом, теперь рухнул окончательно.
Он жалел мать, боялся за сестру, и его ранимая душа металась, не находя покоя.
А Игнат приходил каждый день
. Он не говорил ничего. Он просто стоял под окном, или молча колол дрова, или приносил из леса горсть земляники и оставлял на крыльце.
В его глазах была не жалость, а какая-то новая, твёрдая решимость и бесконечная, верная скорбь.
Он ждал Макара. Ждал, потому что знал: теперь только брат, вернувшийся с настоящей мужской силой и законным правом, сможет что-то изменить.
Игнат был готов быть его тенью, его правой рукой, чем угодно. Ради неё.
Ради той, которую он любил такой, какая она есть, даже с её грехом, с её болью и с её разбитым сердцем.
Григорий на дальнем покосе был один.
Он рубил бурьян у межи, и каждый удар косы был тяжёлым, сокрушительным, будто он рубил не стебли, а собственную беспомощность.
Воздух звенел от зноя и стрекотни кузнечиков, но в его ушах стоял иной звук — приглушённый стон дочери и гулкий стыд, заполнивший дом.
Он остановился, оперся на черенок косы.
Глаза, привыкшие к солнцу и ветру, уставились куда-то за горизонт, где должна была тянуться пыльная дорога. Он ждал.
Не сына даже, а правосудия. Того, что он, как отец и муж, не смог свершить.
Мужская, казачья справедливость, которая не считается с чувствами, а карает зло по закону силы и чести.
По щеке его, жёсткой, как дубовая кора, медленно скатилась единственная, скупая слеза.
Она тут же высохла на солнце, не оставив следа. Но внутри всё кричало от боли и унижения.
Макар въехал в родное село на закате.
Гром под его седлом был свеж, а сам он — как натянутая тетива.
Красивая форма и блеск наград не радовали глаз — они делали его фигуру только более грозной и чужой.
Хутор, встретивший его молчанием и украдливыми взглядами из-за плетней, уже знал. Скверная новость разнеслась, как пожар.
Дома его встретила гробовая тишина.
Колька, увидев брата, бросился к нему и вцепился так, будто боялся, что тот снова исчезнет.
Макар одной рукой обнял его, но взгляд его, холодный, как зимняя сталь, искал другое.
Он прошёл в горницу. Настасья, увидев его, просто закрыла лицо руками. У постели, отвернувшись к стене, лежала Маруся. Её дыхание было едва слышным.
Макар не стал расспрашивать мать. Он сел на краешек лавки и тихо, безжалостно ясно, заговорил, глядя на спину сестры:
— Всё. Рассказывай. Всё, как было. От первого до последнего слова.
Сначала Маруся лишь глубже ушла в подушку.
Но его голос, негромкий, но не допускающий неповиновения, заставил её содрогнуться.
И она заговорила. Шёпотом, с долгими паузами, срываясь на беззвучные рыдания.
Она выложила всё: и свою слепую любовь, и тайные встречи, и надежду на ребёнка, и ту страшную расправу в сеннике.
Макар слушал, не перебивая. Лицо его было каменным, только скулы чуть вздрагивали.
Когда она закончила, в доме повисла тишина, густая, как смола.
— Лежи, — сказал он наконец. — Больше никто тебя не тронет.
Он вышел, и его шаги по скрипучим половицам звучали как мерные удары топора.
Он не пошёл один.
Игнат ждал его у калитки, бледный, с безумием в обычно спокойных глазах. Они молча переглянулись. Никаких слов не нужно было. Они знали, куда и зачем.
Ромку они нашли на лавочке у кабака.
Он хвастался перед приятелями, уже изрядно выпив.
Увидев Макара, он сначала осклабился, пытаясь сохранить браваду, но увидев его лицо и фигуру Игната позади, дрогнул.
— Макар… вернулся… — начал он.
Макар не дал договорить.
Первый удар, стремительный и сокрушительный, пришёлся в солнечное сплетение.
Ромка согнулся пополам с хрипом. Второй — в челюсть. Раздался неприятный хруст, и два зуба, смешанные с кровью, вылетели на пыльную землю.
— Сучье отродье! — голос Макара был низким, хриплым от сдержанной ярости. — Я же тебя предупреждал!
Дальше была слепая, страшная бойня.
Два против одного. Игнат, обычно тихий, бил молча, с каменным лицом, вымещая всю боль своих безответных лет.
Макар же изливал всё: и свою давнюю ревность, и боль за сестру, и ярость за поруганную семейную честь.
— Это ты тешился с моей сестрой, пока твоя жена брюхатая? — он бил его ногами в рёбра, в живот, стегал нагайкой, оставляя на спине кровавые полосы.
— И решил в кусты? Выродок! Я с тебя шкуру спущу!
Ромка пытался защищаться, кричал, но его крики превращались в мычание.
Он катался по земле в пыли и крови. Макар, казалось, вошёл в раж. Его глаза были стеклянными, в них читалось одно желание — уничтожить.
— Замордую! — рычал он, снова наскакивая.
Игнат, увидев, что Ромка уже не двигается, а Макар заносит ногу для нового удара по голове, наконец бросился между ними.
— Всё, Макар! Хватит! Пошли! — он обхватил друга сзади, пытаясь оттащить. — Убьёшь! Слышишь, убьёшь!
Макар отшвырнул его, но на миг остановился, тяжело дыша, глядя на изуродованное, окровавленное лицо врага.
В этом миге молчания был весь ужас и вся неизбежность случившегося.
И тут из ближайшей хаты выбежала Стеша.
Она увидела лежащего в грязи мужа, увидела Макара с окровавленной нагайкой, и её лицо исказилось не ужасом, а какой-то иной,дикой мукой.
Она вскрикнула, схватилась за живот, и по её ногам потекла струйка воды, смешиваясь с пылью.
Схватки начались тут же, на улице, под испуганными взглядами собравшихся соседей. Её крики — уже не от страха, а от родовой боли — пронзили вечерний воздух, поставив кровавую точку в этой драме.
Маруся, лежавшая дома, словно сквозь сон услышала отдалённые крики, потом — суету, чьи-то причитания о Стеше.
Она не шевельнулась. Внутри неё была лишь пустота, огромная и чёрная, как тот овраг, в который её выбросили.
Даже известие о расправе над Ромкой не вызвало в ней ничего. Ни радости, ни облегчения. Только холод. И глухую, ноющую боль в истерзанном теле и в мёртвой душе.
Ночью, когда Колька наконец уснул, исчерпавшись от слёз и впечатлений, а Маруся лежала в забытьи, в горнице зажгли лучину.
Сидели трое: отец, вернувшийся к вечеру и молча выслушавший всё, мать и Макар.
— Что теперь с ней будет? — тихо спросила Настасья, глядя на свои скрюченные работой руки.
— Девка опозорена, изувечена… Кто её теперь возьмёт?
Григорий мрачно смотрел в огонь. — Надо было раньше думать.
— Надо жить дальше, — глухо сказал Макар.
Он снял с груди наградной крест, положил его на стол. — На эти деньги… может, в город её отправить. К тётке, в прислуги. Или… — он замолчал. Решений не было. Была только тяжёлая, безысходная реальность.
— Игнат приходил, — вдруг сказала Настасья. — Всё спрашивал, как она. Взгляд у него… потерянный.
Макар взглянул на мать, но ничего не сказал.
На следующий день Колька не отходил от Макара ни на шаг.
Он молча сидел рядом, когда тот чистил сбрую, трогал ордена на его мундире, примерял его фуражку, которая съезжала на уши.
В этих простых действиях была его тоска и его детская попытка ухватиться за символ силы и безопасности — за старшего брата, который хоть и страшный, но свой, который приехал и навёл порядок.
Макар иногда клал ему руку на голову, и мальчик затихал, прижимаясь к его колену.
Вечером Макар вышел во двор. Игнат ждал его у плетня, как ждал все эти дни.
— Жив ещё, твой Ромка, — без предисловий сказал Макар. — С переломом челюсти и рёбер, но жив.
Игнат кивнул. Помолчали.
— Я на ней женюсь, — вдруг тихо, но очень чётко сказал Игнат.
Он не смотрел на друга, а уставился куда-то в темноту. — Как поправится. Если она… если согласится.
Макар повернулся к нему, изучая его профиль в сумерках.
— Ты что, с ума сошёл? После всего, что было? На опозоренной, больной…
— Я её люблю, — перебил Игнат, и в его голосе впервые прозвучала не робость, а твёрдая сталь.
— Всегда любил. Не такую, какой она должна быть. А такую, какая есть. С её грехами, с её болью. Она мне не икона. Она — моя Маруся. И если она теперь никому не нужна… то мне нужна.
Макар долго смотрел на него, на этого верного, неказистого друга, который оказался самым сильным из них всех.
Он ничего не ответил. Просто хлопнул его по плечу, сжав так, что кости хрустнули, и ушёл в дом.
В этом молчаливом жесте было и понимание, и уважение, и какая-то горькая зависть к той простоте и силе чувства, которую он сам, при всём своём урядничьем кресте, был не способен ни к кому испытывать.
. Продолжение следует....
5 глава.