Звон десертной ложечки о тонкий край бокала прозвучал не как приглашение к вниманию, а как предупредительный выстрел. Гул в банкетном зале «Венеции», до этого напоминавший жужжание растревоженного улья, мгновенно стих.
Борис поднялся со своего места, опираясь ладонями о скатерть. В тесном пиджаке цвета переспелой вишни он нависал над столом массивной глыбой, уверенный в собственной неотразимости. Крупная капля пота медленно ползла по его широкому, лоснящемуся от духоты и дорогого коньяка виску, но он не спешил её смахивать.
Нина сидела рядом, идеально прямая, словно кто-то невидимый натянул струну внутри её позвоночника. На губах застыла вежливая, непроницаемая полуулыбка — щит, который она тщательно полировала годами брака. Пальцы левой руки спокойно лежали на накрахмаленной салфетке, не выдавая ни единого лишнего движения.
В её позе не было покорности, только холодное, математически выверенное ожидание.
— Друзья! — раскатистый баритон Бориса, привыкший перекрикивать шум бетономешалок на стройплощадках, заполнил пространство, отражаясь от позолоченной лепнины потолка.
Он сделал картинную, театральную паузу, давая возможность всем сорока гостям проникнуться торжественностью момента. Зинаида Петровна, сидевшая во главе стола для «почетных родственников», молитвенно сложила руки на груди. Её глаза влажно сияли гордостью: вырастила орла, кормильца, настоящего главу семьи.
— Сегодня мы празднуем двадцать пять лет, — Борис прижал пухлую ладонь к сердцу, туда, где под слоями итальянской шерсти и жировой прослойки билось его непомерное эго. — Четверть века! Вдумайтесь только в эту цифру, в этот масштаб!
Гости одобрительно загудели, поднимая бокалы. Витька, школьный друг и подельник по всем сомнительным авантюрам, салютовал запотевшей стопкой водки, уже изрядно осоловевший и раскрасневшийся.
— Все вокруг твердят: «Нина — святая женщина». Ниночка то, Ниночка сё, и умница, и красавица...
Борис снисходительно, с ленивой барской ухмылкой покосился на жену. В его взгляде, затуманенном алкоголем, читалась смесь жалости и глубокого превосходства собственника.
— А я скажу так, родные мои: это я — мученик! Вы же не знаете нашей внутренней кухни, вы видите только красивый фасад. А каково это — терпеть её вечные женские капризы?
Нина даже не моргнула. Она лишь слегка повела плечом, словно смахивая с безупречного шелка платья несуществующую пылинку. Её внимательный, цепкий взгляд скользнул по лицам гостей: сочувствующие ухмылки замужних подруг, завистливые взгляды коллег мужа, слепое обожание свекрови.
Никто из них не знал, что спектакль уже подошел к кульминации.
— То ей шубу не того оттенка купил — видите ли, «графит» её старит, подавай ей «черный бриллиант»! То на даче грядки под клубнику не там вскопал — видите ли, я энергетические потоки нарушил! — Борис хохотнул, приглашая всех разделить его праведное мужское возмущение.
Зал послушно отозвался нестройными смешками, кто-то поддакнул из мужской половины стола.
— Я двадцать пять лет несу этот крест! — голос мужа набрал мощь, звеня дешевой патетикой. — И делаю это молча, с достоинством, как настоящий мужчина. За мое ангельское терпение, друзья! За меня, святого человека!
— Горько! — взвизгнула тетка Клава из Сызрани, уже успевшая основательно налечь на заливное из языка.
— Золотой ты мой! — вторила ей Зинаида Петровна, промокая сухие глаза кружевной салфеткой. — Дай бог каждому такого терпения!
Борис сиял, как начищенный самовар. Он буквально купался в этом внимании, впитывая лесть каждой порой. Он опрокинул стопку, довольно крякнул и потянулся вилкой к хрустящему огурцу.
Нина медленно встала. Тяжелый дубовый стул бесшумно отъехал назад по мягкому ворсу ковра.
Она не стала кричать, не стала картинно бить посуду или плакать. Она просто перехватила микрофон у растерянного ведущего, который уже собирался объявить музыкальную паузу.
— Спасибо, любимый, — произнесла она.
Голос звучал мягко, обволакивающе, словно бархат. Но под этим бархатом любой внимательный человек услышал бы скрежет дамасской стали.
Борис жевал огурец, благодушно кивая. Он любил, когда жена говорила после него — это лишний раз подчеркивало его статус безоговорочного лидера.
— Ты абсолютно прав, Боря. Твое терпение — это легенда. О нем нужно слагать баллады, чтобы потомки знали, как тяжело живется современным святым.
Она обвела взглядом притихший зал, задерживаясь на каждом лице чуть дольше положенного.
— И чтобы все гости оценили истинный, так сказать, масштаб твоей жертвенности, я приготовила маленький сюрприз. Небольшую иллюстрацию к твоим словам.
Зинаида Петровна насторожилась, перестав жевать, её интуиция старой хищницы почуяла неладное.
— Аудио-открытка из твоего недавнего прошлого, — пояснила Нина, едва заметно кивнув звукорежиссеру за пультом. — Включите, пожалуйста, трек номер один.
Свет в зале моргнул и приглушился. Осталась только интимная, тревожная подсветка, превратившая лица гостей в застывшие восковые маски.
Из мощных колонок по всему периметру зала вырвался звук, объемный и пугающе реалистичный.
Сначала это было характерное шипение. Пш-ш-ш. Звук воды, щедро подаваемой на раскаленные камни в парной.
Затем — глухой, влажный шлепок березового веника по телесам.
И звон. Отчетливый, веселый звон пивных кружек.
— ...Да какая она святая, Витёк? Старая пила! — голос Бориса, усиленный профессиональной акустикой, ударил по ушам присутствующих, как пощечина.
В зале, где только что звенели приборы, наступило абсолютное оцепенение. Воздух стал плотным и вязким, как кисель.
Борис замер с недонесенным до рта куском бородинского хлеба. Его лицо, только что пунцовое от удовольствия, начало стремительно бледнеть, приобретая оттенок несвежей больничной простыни.
— Я её терплю только из-за квартиры и связей её папаши, царствие ему небесное, — вещал голос из колонок, вальяжный, расслабленный, пропитанный паром и дешевым триумфом. — Как только вступлю в права на загородный дом — сразу на развод подам.
Витька, сидевший в зале в новом костюме, попытался сползти под стол, но габариты предательски не позволяли. Он втянул голову в плечи, став похожим на перепуганную черепаху, которую вот-вот раздавят.
— А пока... Слушай, Вить, я такую схему провернул! — продолжал «святой мученик» из динамиков, захлебываясь от восторга. — Я ж ей пою, что у нас кризис в бизнесе. Полный крах, тендеры сорвались, денег нет, на всем экономим.
Нина смотрела прямо на мужа. Она видела, как на его лбу выступает испарина, холодная и липкая, как утренняя роса на могильной плите.
— Она, дура набитая, верит! Колготки штопает, на распродажах продукты берет по акции. А я бабки вывожу на левый счет. Уже сто пятьдесят тысяч зелени вывел, прикинь?
По залу прошел ропот, похожий на шелест сухих листьев. Кто-то ахнул. Зинаида Петровна схватилась за сердце, но падать в обморок не стала — животный интерес пересилил шок.
— Уже «Лексус» себе присмотрел, черный, в максималке, кожа, рожа. И хату-студию для Леночки приглядел, в новостройке на набережной.
— А Леночка — это та, с маникюра? — раздался из колонок гнусавый, подобострастный голос Витьки.
В реальности, за третьим столом, громко икнула молодая женщина в вызывающе блестящем платье. Леночка. Та самая, чьи руки знали половину присутствующих дам, включая саму Нину.
На неё обернулись все. Взгляды были тяжелыми, физически ощутимыми, полными брезгливости. Леночка закрыла пылающее лицо руками, но красные уши предательски торчали наружу.
— Ага, — с сальным смешком подтвердил записанный Борис. — Молодая, горячая. Не то что моя «мымра» фригидная.
Слово «мымра» прозвучало особенно отчетливо, повиснув в воздухе грязным пятном.
— Я Нинке на юбилей подарю мультиварку, пусть радуется, каши варит, хозяйка хренова. А с Леночкой мы на Мальдивы полетим. Скажу, что в срочную командировку в Сызрань. К тетке, огород копать.
Хохот из колонок — сытый, самодовольный, животный — смешался с полной растерянностью в зале.
— Гениально я устроился, скажи? За такое «ангельское терпение» надо платить по двойному тарифу!
Запись оборвалась на высокой ноте визгливого смеха.
В наступившей паузе было слышно, как гудит компрессор холодильника с напитками в дальнем углу.
Борис вскочил, опрокидывая стул. Грохот падения прозвучал как взрыв гранаты.
— Это... Это провокация! — взвизгнул он. Его привычный властный баритон сорвался на жалкий петушиный фальцет.
Он обвел безумным, бегающим взглядом гостей, ища поддержки, но натыкаясь лишь на стены отчуждения.
— Вы что, верите?! Это нейросеть! Это сейчас модно! Дипфейк! Меня подставили конкуренты! Голос сгенерировали, сейчас любой школьник это может!
Он ткнул дрожащим пальцем в сторону жены, пытаясь перейти в атаку.
— Нина, ты совсем с ума сошла?! Это шутка была! Монтаж! Ты же умная баба, ты же в банке работаешь!
Нина стояла спокойно, не шелохнувшись. Её поза выражала абсолютную, монументальную уверенность. Это был не порыв обиженной женщины, а финал шахматной партии, разыгранной гроссмейстером.
— Шутка, говоришь? — переспросила она, и от холода в её голосе у сидящих рядом по спине пробежали мурашки.
Она медленно наклонилась и с грацией пантеры достала из-под стола объемную коробку, перевязанную пышным алым бантом.
— А вот и мой подарок тебе, Боря. В честь двадцатипятилетия нашего... безграничного терпения.
Она поставила коробку перед мужем. Тяжелый картон глухо, весомо стукнул о столешницу.
— Ты же хотел мультиварку? Я решила сэкономить тебе время на готовку.
Борис уставился на коробку. В его маленьких, бегающих глазках мелькнула надежда. Идиотская, спасительная, совершенно иррациональная надежда утопающего, хватающегося за соломинку.
Может, там правда техника? Может, она просто решила его проучить, попугать, устроить сцену ревности, а сейчас все переведет в шутку? «Розыгрыш, дорогие гости! Проверка на прочность!»
Его руки тряслись так сильно, что он с первой попытки не смог ухватить атласную ленту. Пальцы скользили, не слушаясь хозяина.
Наконец, узел поддался.
Борис рванул крышку вверх, едва не порвав картон.
Гости подались вперед, вытягивая шеи. Любопытство пересилило приличия. Даже официанты замерли в дверях с полными подносами.
Внутри коробки было пусто. Почти.
На самом дне одиноко лежал прозрачный файл с несколькими листами бумаги.
Борис медленно, как во сне, достал их. Бумага шуршала в мертвой тишине зала слишком громко.
Первым листом шло свидетельство о принятии заявления на расторжение брака. Печать была синей, четкой, безжалостной.
— Подано сегодня утром, — прокомментировала Нина в микрофон, не глядя на бумагу. — Ускоренная процедура, спасибо моим связям, о которых ты так пренебрежительно отзывался в сауне.
Борис механически перевернул лист.
Вторым шла подробная банковская выписка. Длинная простыня транзакций. И жирный красный штамп поперек: «СРЕДСТВА ПЕРЕВЕДЕНЫ».
— Боря, — ласково, как говорят с неразумным дитятей, сказала Нина. — Ты был прав. У нас кризис.
Она сделала шаг ближе к нему, входя в его личное пространство, которое теперь принадлежало ей.
— Только не в бизнесе. А у тебя лично.
Борис хватал ртом воздух, как рыба, выброшенная на раскаленный песок.
— Но как... Ты не могла... Это незаконно! — прохрипел он. — Я тебя засужу!
Нина рассмеялась. Коротко и сухо.
— Помнишь, год назад ты ленился ехать оформлять документы на продажу старой дачи? Ты подписал мне генеральную доверенность с правом распоряжения всем имуществом и счетами. Ты даже не прочитал, что подписываешь, так торопился к своей Леночке.
Леночка за третьим столом тихонько всхлипнула и, подхватив сумочку, пулей вылетела из зала. Стук её каблуков был единственным звуком, нарушающим триумф Нины.
— Я воспользовалась своим законным правом, Боря. Все средства с твоих, моих и наших «секретных» счетов переведены на мой безопасный счет. Как гарантия раздела имущества.
— А как же... — просипел Борис, чувствуя, как немеют ноги. — «Лексус»?
— Аннулировала. Предзаказ отменен по той же доверенности. Дилерский центр вернул деньги на карту, которая теперь тоже у меня.
Борис смотрел на неё с животным ужасом. Весь его мир, выстроенный на лжи, тайниках и уверенности в собственной безнаказанности, рушился, как карточный домик на ураганном ветру.
Он трясущейся рукой достал из файла последний предмет.
Маленький прямоугольник желтоватой бумаги.
Билет РЖД.
— А это? — он помахал билетом. Рука его была ватной, чужой. — На Мальдивы?
Нина улыбнулась. Но в этой улыбке не было тепла. Только ледяная, абсолютная справедливость Фемиды.
— Нет, дорогой. Это плацкарт.
— Куда?
— В Сызрань. Верхняя полка. Прямо у туалета, как ты любишь.
По залу прошел сдержанный смешок. Злорадный, но справедливый. Люди любят, когда наказывают гордецов.
— Ты же хотел в командировку? — продолжила Нина безжалостно. — Твоя тетка Клава звонила на днях, плакала, жаловалась на радикулит. Огород вскопать некому, забор покосился.
Она кивнула на выход.
— Езжай. Прояви свое хваленое ангельское терпение. Картошка сама себя не посадит, а сезон уже начинается.
Борис смял билет в кулаке. Его лицо налилось дурной, апоплексической кровью.
— Нина! — взревел он, пытаясь вернуть контроль над ситуацией криком. — Ты не посмеешь! Я хозяин в доме! Я мужик! Я тебя уничтожу!
Он с силой ударил кулаком по столу. Вилка подпрыгнула, описала дугу и со звоном упала на пол.
— Ты был хозяином, пока я делала вид, что верю в твой бездарный спектакль, — спокойно ответила Нина.
Она положила микрофон на стол. Медленно, демонстративно сняла обручальное кольцо.
Золотой ободок покатился по скатерти, ударился о тарелку с нетронутым оливье и замер, тускло блеснув в полумраке.
В этот момент тяжелые дубовые двери ресторана распахнулись.
В зал ворвался поток свежего воздуха, смешанного с запахом дождя, свободы и дорогого мужского парфюма с нотками сандала.
На пороге стоял мужчина. Высокий, седовласый, подтянутый, в безупречно сидящем темно-синем костюме, который стоил как половина этого банкета. В руках он держал огромный, тяжелый букет белых роз.
Гости ахнули. Шепот прошелестел по рядам: «Это же Волков... Тот самый».
Это был Эдуард Волков. Главный конкурент Бориса по строительному бизнесу. Человек, которого Борис ненавидел черной, ядовитой завистью и которого всегда называл за глаза «пижоном» и «выскочкой».
Эдуард прошел через зал уверенной походкой хозяина жизни. Он не смотрел на гостей. Он смотрел только на Нину. Так смотрят на сокровище, которое наконец-то нашли после долгих лет поиска.
Подойдя к столу, он проигнорировал багрового, задыхающегося Бориса, словно тот был пустым местом, предметом интерьера.
— Нина Сергеевна, — голос Эдуарда был низким, спокойным и уверенным. — Машина подана. Мы успеваем в аэропорт, рейс через три часа.
Борис схватился за левую сторону груди.
— Куда?! С ним?! — прохрипел он, чувствуя, как земля уходит из-под ног. — Нина, ты... ты сговорилась с конкурентом?! Ты спала с врагом?!
Нина приняла цветы. Она вдохнула их аромат, прикрыв глаза, словно смывая с себя запах этого вечера.
— На Мальдивы, Боря.
Она подмигнула мужу — впервые за вечер в её глазах появился живой, озорной блеск той самой девчонки, которую Борис когда-то «купил», но так и не смог завоевать.
— Эдуард двадцать пять лет ждал, когда у меня откроются глаза. Он давно звал меня к себе. Финансовым директором.
Эдуард подал ей руку. Нина оперлась на его локоть легко и естественно, словно они делали это каждый день.
— У него, в отличие от тебя, в бизнесе идеальный порядок. И не только в бизнесе. Я решила, что четверть века ангельского терпения заслуживают хорошей премии, — сказала она, глядя Борису прямо в расширенные от ужаса зрачки.
Они развернулись и направились к выходу. Красивая пара, оставившая позади руины чужой жизни.
Стук каблуков Нины звучал как ритмичная, победная музыка.
У самых дверей она остановилась и обернулась через плечо.
— И, Боря... не опоздай на поезд. Он отходит через сорок минут. Плацкарт ждать не будет, там проводницы строгие.
Двери за ними мягко закрылись, отсекая прошлое.
В зале повисла пауза. Тягучая, осязаемая, тяжелая.
Борис стоял посреди разгромленного праздника. В одной руке он сжимал до белизны смятый билет в Сызрань, другой держался за край стола, чтобы не упасть.
Рядом, как памятник его глупости и жадности, стояла пустая коробка.
Вдруг кто-то из гостей начал хлопать. Сначала робко, неуверенно.
Затем подключился второй. Третий.
Через минуту аплодировал весь зал. Хлопали не Борису. И даже не молодой паре, ушедшей в ночь. Хлопали красивому, справедливому финалу плохой пьесы, в которой их заставили быть массовкой.
Зинаида Петровна тяжело вздохнула, доела бутерброд с икрой — не пропадать же добру — и громко сказала в наступившем затишье:
— Ну что стоишь, ирод? Собирайся. Тетка Клава ждать не любит. У неё характер — не чета Ниночке, там быстро научат родину любить.
Борис рухнул на стул. Ножки жалобно скрипнули под его весом, словно протестуя.
На столе перед ним лежал телефон. Экран засветился от входящего уведомления.
«Операция отклонена. Недостаточно средств».
Он хотел вызвать такси до вокзала, чтобы сбежать от этого позора.
Борис поднял мутные глаза на Витьку. Тот старательно изучал этикетку на бутылке водки, делая вид, что он здесь совершенно ни при чем и вообще зашел случайно.
— Ну... за терпение? — буркнул Витька и, не дожидаясь ответа, торопливо опрокинул рюмку в глотку.
А из колонок, словно в насмешку, снова зашипела запись, которую звукорежиссер «случайно» забыл выключить.
— ...Гениально я устроился, скажи?
Эпилог
Борис сидел в такси «Эконом», которое удалось вызвать за наличные, найденные в кармане брюк — всего пара мятых сотенных купюр. За окном мелькали серые улицы.
В кармане завибрировал телефон. Это был не банк.
Звонил неизвестный номер.
Борис поднес трубку к уху.
— Алло?
— Борис Игнатьевич? — голос был вкрадчивым, тихим, но от него волосы на затылке встали дыбом. Это был голос бухгалтера тех самых «серьезных партнеров», чьи деньги Борис выводил на «левый» счет. Тот самый счет, который Нина опустошила час назад.
— Да... — прохрипел Борис.
— Мы тут видим странное движение средств на резервном счете. Баланс нулевой. Это какая-то техническая ошибка или нам стоит начать беспокоиться? Люди волнуются, Борис Игнатьевич. Очень серьезные люди.
Борис посмотрел на смятый билет до Сызрани, лежащий на коленях. Поезд отходил через пятнадцать минут.
Впервые за вечер он понял, что плацкарт у туалета — это не наказание. Это его единственное, пусть и временное, убежище.
— Это ошибка, — быстро зашептал он, вытирая ледяной пот. — Я всё решу. Я сейчас в командировке... Решу...
Он сбросил вызов. Пальцы дрожали так, что он едва не выронил телефон.
В голове прояснилось. Нина не просто забрала деньги. Она забрала не его деньги. Она, сама того не ведая, подписала ему смертный приговор. Или...
На его лице появилась кривая, страшная улыбка.
— Или она подписала приговор себе, — прошептал Борис, глядя на свое отражение в темном стекле.
Партнеры не будут разбираться, кто именно снял деньги. Им нужен тот, у кого они сейчас. А сейчас они у Нины.
Борис откинулся на жесткое сиденье такси. Игра только начиналась, и теперь в колоде появились джокеры, о которых его умная жена даже не догадывалась.
— Шеф, — крикнул он водителю. — Газуй на вокзал. Я должен успеть. Мне нужно выжить, чтобы вернуть своё.
Такси рвануло вперед, подрезая автобус. В темноте салона глаза Бориса светились не раскаянием, а холодной, расчетливой злобой загнанного зверя.
2 часть можно уже прочитать тут!
Напишите, что вы думаете об этой истории! Мне будет очень приятно!
Если вам понравилось, поставьте лайк и подпишитесь на канал. С вами был Джесси Джеймс.
Все мои истории являются вымыслом.