Ну вот скажите на милость, кто их вообще придумал, этих свекровей? Нет, серьезно. Живешь себе, порхаешь бабочкой, встречаешь Его. И все, сказка. А потом, как в компьютерной игре, появляется главный босс – его мама. И уровень сложности сразу «эксперт».
Анечка своего Мишку любила до дрожи в коленках. Высокий, немногословный, надежный, как швейцарский банк. Но к Мишке прилагалась мама, Нина Павловна. Женщина-монумент. У нее все было правильно: борщ нужной густоты, рубашки отглажены до хруста, а в голове – железобетонный свод правил о том, «как надо».
И Аня, со своей любовью к джинсам, онлайн-курсам и готовой еде из «ВкусВилла», в этот свод правил как-то не вписывалась.
Камнем преткновения, как водится, стал быт. А точнее – ремонт в их новенькой, ипотечной «двушке». Аня мечтала о скандинавском минимализме: белые стены, светлое дерево, побольше воздуха. Нина Павловна же, приходя «на помощь», приносила с собой дух советского мещанского уюта.
— Анечка, деточка, ну что же это? — она сокрушенно качала головой, глядя на выбранный Аней образец серой краски. — Как в операционной. Стены должны быть теплые! Помнишь, у нас были обои «в огурцах»? Вот где душа отдыхала!
Аня молча улыбалась. Душа ее от «огурцов» почему-то просилась не отдыхать, а бежать без оглядки. Она пыталась спорить, приводила в пример фото из модных журналов, но Нина Павловна была непреклонна.
— Все это от лукавого, — вздыхала она. — Сегодня модно, завтра – нет. А уют – он вечен.
Мишка, как и большинство мужчин в такой ситуации, предпочитал испаряться. Он вдруг вспоминал о срочной работе, о необходимости помочь другу с гаражом или просто уходил в комнату с ноутбуком, оставляя двух любимых женщин наедине с этим полем битвы, замаскированным под каталог обоев.
***
Точка кипения наступила внезапно. В субботу. Когда Нина Павловна, в очередной раз отвергнув «бездушный» ламинат, предложила привезти «чудесный линолеум, почти новый, от соседки по даче».
Аня посмотрела на нее, на свои руки в пыли, на эти голые серые стены, которые никак не хотели становиться ее домом, и тихо, почти без выражения, сказала:
— Нина Павловна. Хватит.
Свекровь замерла.
— То есть?
— То есть, спасибо вам за все. За заботу, за советы. Но это наша квартира. Моя и Миши. И мы хотим сделать ее такой, какой видим мы. Даже если это будет серо, бездушно и «как в операционной». Это будет наша операционная.
В комнате повисла такая тишина, что, казалось, было слышно, как за окном падает снег. Нина Павловна медленно, с каким-то царственным достоинством, сняла рабочий халат, надела свое добротное драповое пальто и, не проронив больше ни слова, ушла.
Неделю телефон молчал. Мертвой, укоризненной тишиной. Мишка ходил тенью, вздыхал и пытался что-то говорить про «она же хотела как лучше». Аня, которая первые дни чувствовала себя чуть ли не диссидентом, отстоявшим свое право на самоопределение, к концу недели сдулась. Ее грызла совесть – противная, липкая, как остывшая овсянка. Ну что ей стоило, старой женщине? Ну постелили бы этот линолеум в коридоре…
В субботу она не выдержала. Достала старую мамину поваренную книгу и испекла «ту самую» шарлотку, которую так нахваливала Нина Павловна. С тремя видами яблок, с корицей, все как положено. Купила букет хризантем, похожих на маленькие растрепанные солнышки, и поехала сдаваться.
Дверь открыла Нина Павловна. Лицо у нее было строгое, обиженное. Но, увидев в руках у Ани пирог и цветы, дрогнуло.
— Проходите, — сказала она глухо.
Они пили чай на маленькой, уютной, заставленной фиалками кухне. И говорили. Аня, сбивчиво и путано, рассказывала, что она не со зла, что ей просто хочется своего угла. А Нина Павловна вдруг, глядя в чашку, тихо сказала:
— Я ведь боюсь, Анечка. Боюсь, что стану вам не нужна. Мишка вырос, у него своя жизнь, своя семья… А я осталась. Вот и лезу со своими советами, как курица-наседка…
В тот вечер они не обнялись и не поклялись друг другу в вечной дружбе. Но когда Аня уходила, Нина Павловна сунула ей в сумку банку с вишневым вареньем и сказала:
— Ты краску-то серую не бери. Возьми лучше… кофе с молоком. И не так мрачно, и тебе понравится.
Аня вернулась домой, открыла банку с вареньем, пахнущим летом и детством, и улыбнулась. На следующий день она купила краску цвета «кофе с молоком». И это был самый уютный цвет на свете. Потому что это был цвет компромисса. А что может быть важнее для семейного счастья?