Работаю медсестрой в частной клинике. График зверский — два через два, с девяти до девяти, а то и до одиннадцати засиживаешься. Народ туда ходит платёжеспособный, но капризный. То анализ пересдать, то процедуру перенести, то доктора заменить. Нервы на пределе постоянно, зато деньги приличные.
Мы с Антоном уже третий год копим на ремонт в детской. Каждую копейку считаем, каждый месяц понемножку откладываем в конверт, что на кухне за банкой с мукой спрятан. Недавно с Лизкой, нашей пятилеткой, ездили в строительный гипермаркет — она там обои с бабочками увидела, глаза округлились: "Мама, смотри, как красиво! Можно такие?" Антон посмеялся: "Раз принцесса одобрила — значит, берём".
Я уже и кроватку присмотрела — трансформер такой, со столом для занятий. Лизка же растёт, в школу скоро. До заветной суммы оставалось совсем чуть-чуть — месяца два-три...
В тот вечер я пришла домой как выжатая. Целый день на ногах — три капельницы подряд, забор крови у половины палаты, плюс стажёрка новая все бумаги перепутала, пришлось заново переписывать. Села на кухне, заварила мелиссу, достала с верхней полки спрятанное пирожное — заслужила честно.
И тут влетает Антон, весь светящийся:
— Тань, представляешь! Мама решила к нам приехать!
Я поперхнулась чаем. Валентина Семёновна? Та самая свекровь, которая после смерти мужа пять лет назад носа не кажет из своего Новосибирска? Которая на каждые праздники отнекивается — то сердце прихватит, то спина болит, то дальняя дорога не по силам?
— С чего это вдруг? — спрашиваю осторожно, откладывая пирожное.
— Говорит, соскучилась по внучке! — Антон плюхнулся напротив, потянулся к сахарнице. — Хочет недельки на две-три приехать. Поможет нам с Лизкой посидеть, пока ты на сменах.
Я машинально убрала недоеденное пирожное в холодильник. Аппетит пропал начисто.
— А где жить будет?
— В зале на диване, само собой! — Антон явно не понимал моего настороженного тона. — Тань, ну что ты так? Мама же помогать хочет!
"Помогать", ага. Я вспомнила все её телефонные разговоры за эти годы. "Антоша, ты что-то осунулся на фотографиях. Тебя там хоть кормят нормально?" "А почему это у Лизочки платьице такое дешёвенькое? Неужели не на что купить приличное?" "Танечка, я тут по видеозвонку гляжу — обои у вас какие-то больничные. Это модно теперь так жить?"
Но вслух произнесла только:
— Хорошо, пусть приезжает. Может, правда с ребёнком поможет.
Антон расплылся в улыбке, чмокнул меня в лоб и умчался звонить матери договариваться. А я осталась сидеть на кухне, смотреть в остывший чай.
Валентина Семёновна материализовалась на нашем пороге в понедельник с утра. Я как раз Лизке косички заплетала перед садиком, сама на смену собиралась. Звонок резкий, Антон к двери кинулся, открывает — и...
— Антоша, сынок мой дорогой!
Два здоровенных чемодана на колёсиках, четыре целлофановых пакета с банками-склянками, коробка картонная, при каждом шаге позвякивающая. И сама Валентина Семёновна — в новёхоньком тёмно-синем пальто (явно к случаю покупала), с рыжевато-каштановыми волосами (в прошлом видеозвонке вроде седые были) и облаком удушающих духов.
— А где же моя золотая внученька? — загремела она, успев окинуть меня взглядом, в котором читалось всё — от осуждения старых домашних джинсов до немого вопроса "неужели это лучшее, что мой сын смог найти?"
— Лиза, иди поздоровайся с бабушкой! — позвал Антон.
Дочка выглянула из комнаты, и я почувствовала, как она напряглась всем телом. За пять лет они общались только через экран — после похорон дедушки Валентина Семёновна категорически отказывалась куда-то ехать.
— Лизонька! — свекровь ринулась к внучке с явным намерением расцеловать. — Наконец-то увидела тебя настоящую! Ой, какая красотулька! Папочка весь в детстве! А я тебе столько всего привезла...
Лиза испуганно прижалась к моей ноге. Ещё бы — незнакомая тётя с резким парфюмом норовит затискать.
— Мам, может, потише пока? — Антон наконец заметил реакцию дочери. — Лиза привыкнуть должна...
— Да что ты, Антоша! — отмахнулась Валентина Семёновна. — Мы с внученькой быстро подружимся. Правда, Лизочка? А я тебе столько всего интересного рассказать могу! Про папу твоего в детстве, какой он был сорванец...
Я глянула на часы — опаздываю уже. В клинике утренний обход в девять тридцать, а мне ещё добираться.
— Мне на работу пора, — сказала я, целуя Лизку в макушку. — Веди себя хорошо, слушайся папу и бабушку.
— Мама, а когда ты придёшь? — прошептала Лиза мне на ухо.
— К ужину, солнышко. Как всегда.
На пороге обернулась — Валентина Семёновна уже разворачивала какую-то коробку, Антон таскал чемоданы, а Лизка стояла в сторонке, прижав к груди плюшевого зайца.
В клинике день прошёл как в тумане. Механически ставила капельницы, раздавала таблетки, заполняла карты, а голова была дома. Что там происходит? Как Лизка? Не испугалась ли? Валентина Семёновна женщина властная, привыкла командовать, а наша тихоня этого не переносит.
Домой вернулась к семи. Уже на лестнице услышала голос свекрови — громкий, командный. Открываю дверь, а там...
Лизка сидит за столом с красными глазами, перед ней тарелка с какой-то кашей. Валентина Семёновна стоит над ней с ложкой наготове:
— Ну что за капризы, Лизонька! Овсянка полезная, с витаминами. Я специально из Новосибирска овсяные хлопья привезла, настоящие, не то что ваши московские...
— Не хочу, — хнычет Лизка. — Мама мне не такую кашу варит...
— А мама неправильно варит! — отрубает свекровь. — Жидкую, невкусную. А я по старинке, как бабушки мои делали...
Я поставила сумку, сняла кроссовки. Антон маячил у плиты, помешивал что-то в кастрюле. При моём появлении облегчённо выдохнул:
— А, Танька пришла! Лиза, смотри, мама вернулась.
— Мама! — Лизка соскочила со стула и бросилась ко мне. — А бабушка говорит, что мои игрушки неправильные, и мультики плохие смотрю, и спать рано ложусь...
— Да что ты такое говоришь, Лизонька! — возмутилась Валентина Семёновна. — Я же объясняю ребёнку, как правильно жить надо. В наше время дети совсем другими были — послушными, воспитанными...
Я присела на корточки, обняла дочку:
— Всё хорошо, солнышко. Иди умывайся, я сейчас тебе ужин нормальный сделаю.
— Какой нормальный? — вскинулась свекровь. — Я уже приготовила! Суп гороховый наварила, котлеты мясные пожарила. По-человечески поесть надо, а не всякими там йогуртиками питаться...
Я заглянула в кастрюлю. Суп действительно сварился — густой, жирный, пахнущий дымком. В сковороде лежали котлеты размером с кулак. Для пятилетки это тяжеловато будет.
— Спасибо, конечно, — сказала я осторожно. — Но Лиза привыкла к другой еде. Полегче.
— Привыкла! — фыркнула Валентина Семёновна. — А к чему она привыкла? К этим вашим суши-роллам? К макдоналдсам всяким? Ребёнок должен нормальную пищу получать, мясо, каши, супы наваристые...
Антон замер. Я видела — он мечется между матерью и мной, не знает, что сказать.
— Мам, да мы обычно проще ужинаем, — начал он. — Лиза рано спать ложится, в половине девятого уже...
— В половине девятого?! — ужаснулась свекровь. — Да это же неслыханно! Ребёнку семь лет...
— Пять, — поправила я тихо.
— Пять, семь — какая разница! В моё время дети до десяти бегали по двору, а потом домой приходили, уроки делали... А у вас что — в половине седьмого ужин, в восемь пижама? Это же не жизнь, а какой-то режим больничный!
Лизка прижалась ко мне сильнее. Я погладила её по голове:
— Солнышко, иди в комнату, мультики посмотри. Я скоро приду.
Когда дочка ушла, Валентина Семёновна развернулась ко мне во всей красе:
— Танечка, милая, мне, конечно, не моё дело вмешиваться, но ребёнок совсем запуганный какой-то. Тихий, боязливый. В садике-то как дела? Не обижают?
— Всё нормально в садике, — отвечаю сухо. — Лиза просто застенчивая.
— Застенчивая... — протянула свекровь. — А может, её слишком опекаете? Я вот Антошу в четыре года одного в магазин посылала за хлебом. Самостоятельным рос, решительным...
Антон дёрнулся:
— Мам, времена другие сейчас...
— Времена, времена! — отмахнулась она. — Дети во все времена одинаковые. Их воспитывать надо, а не нянчить до школы!
Я решила не продолжать спор. Устала слишком, да и Лизку не хотелось травмировать лишний раз.
— Ладно, — сказала я. — Я ужин разогрею. Антон, накрывай на стол.
Ели молча. Лиза ковыряла котлету, откусывала по чуть-чуть. Гороховый суп пробовать даже не стала — слишком густой и жирный для неё. Валентина Семёновна то и дело бросала многозначительные взгляды в мою сторону, явно собираясь с мыслями для нового наступления.
После ужина, когда Лизку уложили спать (не без нытья свекрови насчёт раннего отбоя), мы сели на кухне втроём. Антон заварил чай, достал печенье. Валентина Семёновна сразу же перешла в наступление:
— Антоша, сынок, а где твои фотографии детские? Хочу Лизочке показать, каким папочка маленьким был.
— В шкафу где-то, — неопределённо ответил Антон. — Поищу завтра...
— А игрушки твои старые сохранились? Помнишь, у тебя железная дорога была, немецкая? И конструктор "Лего"?
— Мам, это же давно было... Где им сохраниться?
Валентина Семёновна вздохнула театрально:
— Вот в этом вся беда. Ничего не храните, не цените. А для ребёнка это история семьи, корни... Хорошо хоть я кое-что привезла из твоих вещей.
Она встала, прошла в зал, где устроилась на диване, принесла небольшую коробочку. Открыла — там лежали какие-то машинки, солдатики, потёртые книжки.
— Смотри, Антоша, твои любимые солдатики! А эта книжка — "Тимур и его команда", помнишь, как зачитывался? Теперь Лизочке передам, пусть нормальные книжки читает, а не эти ваши современные про принцесс всяких...
Я молчала, пила чай маленькими глотками. Антон крутил в руках пластмассовую машинку:
— Да помню, помню... Интересно, что ещё у тебя там есть?
— Много чего! — оживилась мать. — Твои тетрадки школьные, дневники. Даже сочинение есть про маму — ты в третьем классе писал, такое трогательное... И фотографии, конечно. Твоя первая линейка, выпускной в садике, как мы на дачу ездили...
Я встала, начала убирать со стола. Валентина Семёновна проследила мой маневр:
— Танечка, а у вас фотографии где хранятся? Семейные, я имею в виду. Свадебные, например?
— На телефоне в основном, — ответила я, ставя тарелки в посудомойку.
— На телефоне! — ахнула свекровь. — А как же альбомы? Как же память для потомков? У меня вон целый шкаф фотографий — и Антошины детские, и свадебные наши с покойным Семёном Игоревичем, и все праздники, дни рождения... А у вас что — телефон разобьётся, и всё пропало?
Антон дёрнулся:
— Мам, да все сейчас так делают. В облаке все фотки хранятся...
— В облаке! — передразнила она. — А если это облако исчезнет? Что тогда? Нет, я вам альбом подарю, настоящий. Завтра пойдём фотографии печатать, как положено...
Я включила посудомойку, вытерла руки. Хотелось сбежать к Лизке, почитать ей на ночь, но знала — если уйду сейчас, будет хуже.
— Танечка, — продолжала между тем Валентина Семёновна, — а вы давно в этой квартире живёте?
— Четыре года, — коротко ответила я.
— Четыре года... — она оглядела кухню критическим взглядом. — И ремонт не делали ни разу?
— Собираемся, — встрял Антон. — В детской хотим сделать сначала...
— В детской? — удивилась мать. — А что, тут вроде всё нормально. Обои, правда, какие-то унылые, но держатся ещё... А вот кухня — тут да, надо что-то менять. И в зале. Антоша, а сколько эта квартира стоила?
Я увидела, как Антон заметался глазами. Тема денег в нашей семье деликатная — квартиру покупали в ипотеку, до сих пор выплачиваем.
— Мам, зачем тебе это знать? — попробовал увести разговор сын.
— Как зачем? Интересуюсь жизнью детей своих. В Новосибирске за такие деньги можно было бы трёшку в центре купить, с ремонтом...
— Это Москва, мам. Тут всё дороже.
— Дороже, дороже... — покачала головой Валентина Семёновна. — А смысл тогда в этой Москве? Деньги огромные за жильё, работать как каторжные, ребёнок в садике с утра до вечера... У нас бы Лизонька с дедушкой на дачу ездила, малину собирала, в речке купалась...
— Мам, дедушка пять лет как умер, — тихо сказал Антон.
Свекровь махнула рукой:
— Не о том я. О том, что жизнь человеческая должна быть. А у вас что — работа-дом, дом-работа. Ребёнок как в инкубаторе растёт.
Я не выдержала:
— Лиза прекрасно развивается. У неё и танцы, и рисование, и английский...
— Английский! — фыркнула Валентина Семёновна. — В пять лет! А когда ей детством заниматься? Когда в мячик поиграть, в дочки-матери? Всё у вас по расписанию, по программе...
— Она играет, — возразила я. — И гуляем каждый день...
— Гуляем... По двору этому между домами? Где деревья-то нормальные? Где трава? У меня во дворе липы растут, лет по сорок каждой. Лизочка приехала бы — я бы ей показала, как птичек кормить, как цветы сажать...
Антон кашлянул:
— Мам, может, чаю ещё?
— Не надо мне чая! — отмахнулась она. — Я серьёзные вещи говорю. Антоша, а ты помнишь, как мы летом на дачу ездили? Как в лес по грибы ходили? Как костры жгли, картошку в углях пекли?
— Помню, мам...
— То-то! А что у Лизочки будет в памяти? Торговые центры да детские площадки с резиновым покрытием?
Я встала:
— Извините, но мне завтра рано вставать. Пойду спать.
— Танечка, не обижайтесь, — смягчилась вдруг Валентина Семёновна. — Я же добром говорю. Хочу, чтобы внучка моя счастливая росла...
— Она и так счастливая, — процедила я сквозь зубы и ушла в спальню.
Антон пришёл через полчаса. Я делала вид, что сплю. Он долго крутился, вздыхал, потом тихо сказал:
— Тань, ты не спишь?
Молчу.
— Мама не со зла... Она просто привыкла всех воспитывать. Скоро уедет...
— Скоро — это когда?
— Ну... она говорила, недели две-три...
— Две-три недели!
— Тш-ш, Лизку разбудишь.
Я села на кровати:
— Так, я не выдержу три недели её нотаций. Она за один день Лизку довела до слёз, меня до нервного срыва, а тебя... ты вообще слова сказать не можешь при ней.
— Она мать мне, — растерянно сказал Антон. — Что я могу?
— Можешь защитить жену и ребёнка. Можешь сказать, что в нашем доме свои правила.
— А если она обидится? Уедет, больше никогда не приедет?
— И прекрасно!
Антон посмотрел на меня с таким укором, будто я предложила убить его мать.
— Тань, ну как ты можешь так говорить? Это же бабушка Лизкина единственная. Мои родители рано умерли, у тебя мама в Питере живёт, редко видимся... А тут хочет участвовать в жизни внучки, помогать...
— Помогать! Она за день наделала столько замечаний, что я голова кругом идёт. И еда неправильная, и воспитание неправильное, и режим неправильный...
— Ну может, в чём-то она и права?
Я уставилась на него:
— Ты серьёзно?
— Да нет, не в том смысле... — замялся Антон. — Просто она опытная женщина, детей растила...
— Одного ребёнка растила! Тебя! И то — посмотри на результат!
— Что значит — посмотри на результат?
Я поняла, что зашла слишком далеко. Но слова уже вылетели:
— А то, что ты при матери становишься маленьким мальчиком! Не можешь ей ни слова поперёк сказать! Даже когда она нашего ребёнка обижает!
Антон побледнел:
— Я не маленький мальчик. И Лизку она не обижает — воспитывает.
— Воспитывает! До слёз довела за один день!
— Лизка просто привыкнуть должна...
— Ни к чему она привыкать не должна! Это наш дом, наша семья, наши правила!
Мы говорили шёпотом, но, видимо, слишком эмоционально. Потому что вдруг в дверь постучали:
— Антоша? Сынок, вы там не ругаетесь? Я беспокоюсь...
Антон замер. Я села на край кровати, провела руками по лицу.
— Всё хорошо, мам! — крикнул он. — Просто обсуждаем завтрашние дела!
— Ладно, ладно... Спокойной ночи, детки!
Мы дождались, пока её шаги стихли в зале. Антон сел рядом, взял меня за руку:
— Тань, давай не будем ругаться. Потерпим немного...
— Сколько? — спросила я устало. — Сколько мне терпеть в собственном доме?
— Ну неделю... Может, полторы. Она же не навсегда приехала.
Я высвободила руку:
— А что потом? Она привыкнет, что может приезжать когда хочет, командовать, критиковать... А ты будешь кивать головой и говорить "мама же добра хочет"?
— Не будет она больше приезжать! Первый раз за пять лет решилась...
— Именно! Первый раз! А теперь поймёт, что тут можно быть главной...
Утром я встала раньше всех. Сварила себе кофе, села на кухне в тишине. За окном серело — октябрь, дожди каждый день. На работу идти не хотелось. Домой возвращаться — тем более.
В семь встала Лизка. Пришла на кухню заспанная, в пижаме с мишками.
— Мама, а бабушка ещё долго будет жить с нами?
Я посадила её к себе на колени:
— Не знаю, солнышко. А что?
— Она странная какая-то. Говорит громко и пахнет противно. И заставляет кашу есть невкусную...
— Потерпи немножко, ладно? Бабушка просто не знает, что ты любишь.
— А ты ей расскажи!
Если бы всё было так просто...
В восемь появилась Валентина Семёновна — в халате, но уже причёсанная и накрашенная. Сразу принялась за дело:
— Лизонька, доброе утро! Ну-ка быстро умываться, завтракать. Я тебе кашку манную сварю, с вареньем...
Лиза посмотрела на меня умоляюще.
— Мама обычно мне творожок даёт, — сказала она тихо.
— Творожок! — возмутилась бабушка. — Это не завтрак! Каша — вот что детям нужно. Антоша, скажи дочери!
Антон вышел из ванной, ещё сонный:
— Мам, Лиза не привыкла к манке...
— Привыкнет! Всё дело в воспитании.
Я встала, достала из холодильника творожок, поставила перед Лизой.
— Лиза будет есть то, что ест всегда, — сказала я спокойно.
Валентина Семёновна уперла руки в боки:
— А я, значит, зря старалась? Зря встала в восемь утра, кашу варить?
— Никто не просил, — ответила я.
Повисла тишина. Антон метался взглядом между нами. Лиза ела творожок маленькими ложечками.
— Понятно, — процедила свекровь. — Значит, я тут лишняя.
— Мам, да что ты! — бросился Антон. — Никто не говорит, что лишняя...
— Говорят! — она кивнула в мою сторону. — Ещё как говорят! Ясно всё.
Я допила кофе, встала:
— Мне на работу. Лиза, целую, хорошо себя веди.
— Мама, — прошептала Лизка, — а можно я с тобой?
— Нельзя, солнышко. У мамы работа взрослая.
Вечером домой я ехала как на казнь. Но оказалось — зря боялась. В квартире стояла подозрительная тишина. Валентина Семёновна сидела в зале, смотрела телевизор — какой-то сериал про врачей. Антон возился на кухне. Лиза играла в своей комнате.
— Как дела? — спросила я мужа.
— Нормально, — ответил он, не поднимая глаз. — Мама весь день с Лизкой занималась. В парк ходили, мороженое покупали...
— Это хорошо.
— Тань... — он повернулся ко мне. — Мама билет поменяла. Послезавтра уезжает.
— Почему?
— Говорит, чувствует себя здесь неуютно. Что её не принимают...
Я посмотрела в сторону зала, где мерцал телевизор.
— Может, и к лучшему, — сказала я тихо.
— К лучшему?! — Антон уставился на меня. — Мать первый раз за пять лет приехала, хотела помочь, время с внучкой провести... А ты...
— А я что?
— А ты с первого дня показала, что она тут лишняя!
— Она за два дня перевернула всю нашу жизнь! Лизка боится с ней оставаться, я на работе думаю только о том, что дома творится...
— Лизка не боится! Они сегодня прекрасно провели время!
— Потому что я вчера объяснила, что насильно кормить нельзя!
Мы снова говорили шёпотом, но, видимо, Валентина Семёновна услышала. В кухне появился силуэт в халате:
— Не шепчитесь. Если обсуждаете меня — лучше в лицо скажите.
Повисла неловкая пауза. Антон покраснел, я молчала.
— Я завтра билеты поменяю, — продолжала свекровь. — Послезавтра уезжаю. Вижу, что здесь не нужна.
— Мам...
— Не мам! Всё понятно. Приехала в гости к сыну, а оказалась в чужом доме. Где каждое слово взвешивается, где на меня смотрят как на врага...
Она развернулась и ушла в зал. Мы с Антоном остались на кухне.
— Довольна? — спросил он.
— Нет, — ответила я честно. — Мне не хотелось такого финала. Но жить в постоянном напряжении я тоже не могу.
— Она больше не приедет. Никогда.
— Может быть, это и к лучшему. Для всех нас.
Валентина Семёновна уехала, как и обещала, послезавтра. Антон проводил её в аэропорт, вернулся мрачный. Лиза помахала бабушке из окна — вежливо, без особой печали.
Вечером, когда дочку уложили, мы сели на кухне за чаем. Молчали. Потом Антон сказал:
— Она была не права во многом. Но хотела как лучше.
— Знаю, — ответила я. — И мне жаль, что так получилось.
— Может быть, когда-нибудь... Через время...
— Может быть.
А на выходных мы собрались ехать с Лизкой в строительный снова - покупать уже те самые обои с бабочками. Я пошла на кухню, потянулась за банкой с мукой, где лежал наш конверт с накоплениями.
Конверта не было.
— Антон, — позвала я, чувствуя, как холодок пробежал по спине. — Ты не брал деньги на ремонт?
— Деньги? — он вышел из комнаты. — Нет, не брал. А что?
Я перерыла всю полку. Банки с крупами, специи, пакеты с чаем - всё на месте. Только конверта с двумястами тысячами рублей нет.
— Деньги пропали, — сказала я, и голос прозвучал чужим.
Антон побледнел как мел. Двести тысяч - это три года экономии на всём, каждая копейка на счету.
— Этого не может быть, — пробормотал он, начиная лихорадочно искать. — Не может быть...
Мы перерыли всю квартиру. Каждый шкаф, каждую полку. Лизка сидела в углу с игрушками, испуганно наблюдая за нашей суетой.
— Мама, а что случилось?
— Ничего, солнышко, — ответила я, но руки дрожали.
Вечером Антон всё-таки набрал номер матери. Говорил долго, мялся, не знал, как начать. Я слышала обрывки разговора:
— Мам, у нас тут ситуация... Деньги пропали... Да нет, не обвиняю, просто... Мам, ну скажи честно...
Когда он положил трубку, лицо было землистого цвета:
— Она... она признаёт, что взяла.
— Что?!
— Говорит, что это компенсация. За то, что её плохо приняли, что неуважительно отнеслись. Что она имела право забрать деньги.
Я опустилась на стул. В ушах звенело.
— Компенсация? За что компенсация? За то, что мы в своём доме жили как хотели?
— Тань, я ничего не понимаю, — Антон держался за голову. — Она говорит, что хотела нас проучить. Что мы слишком зазнались.
— Двести тысяч рублей, Антон! Три года копили! На детскую комнату!
— Знаю! Я всё это ей сказал! Она отвечает - значит, научитесь ценить семью.
Лизка заплакала - видимо, почувствовала общее напряжение. Я пошла её успокаивать, а Антон остался сидеть на кухне, уставившись в телефон.
Два месяца мы не общались с Валентиной Семёновной никак. Антон пробовал звонить несколько раз, вразумит, чтобы она вернула деньги - она не отвечала или говорила коротко: "Когда поймёте свои ошибки, тогда и поговорим".
А потом, в декабре, на карту Антона пришёл перевод. 200 000 рублей и сообщение: "Антон, извини. Продолжать не вижу смысла. Хотела вас проучить. Деньги ваши."
Антон смотрел на экран телефона минут десять, не отрываясь.
— Ты что-нибудь понимаешь? — спросил он наконец.
— Нет, — ответила я честно. — Ничего не понимаю.
— Проучить. За что проучить? За что, Тань?
Он пытался дозвониться матери целый вечер. Она не отвечала.
— Может, это всё была игра такая? — бормотал он. — Может, она хотела нас проверить как-то?
— Антон, какая игра? Мы два месяца не могли спать нормально! Лизке объяснить не могли, почему ремонт откладывается!
— Но зачем? Зачем так делать?
Он так и не понял. А я поняла: Валентина Семёновна показала нам, кто в семье главный. Что она может сделать с нами всё, что захочет. И извинение её ничего не меняло.
С тех пор они общались только короткими сообщениями в мессенджере. "С праздником", "Как здоровье", "Лизке привет передавайте". Сухо и формально.
Антон никогда больше не предлагал пригласить мать в гости. И больше не защищал её в разговорах. Что-то сломалось в нём тогда, в декабре. Что-то про доверие, про семью, про то, как должны поступать близкие люди.
Обои с бабочками мы всё-таки купили. И кровать-чердак купили. И всё сделали именно так, как планировали. Лизка была счастлива.
— Красиво получилось? — спросила она, стоя посреди своей новой комнаты.
— Красиво, солнышко, — ответила я. — Очень красиво.
Только теперь, глядя на эти обои, я иногда думала не о том, как мы их выбирали, а о том, через что пришлось пройти, чтобы их купить.
ЗОЛОТЫЕ МОИ, Нажмите "подписаться", если хотите заглядывать сюда за новыми историями. В моем маленьком канале каждый читатель на вес ЗОЛОТА
