— Ты ещё будешь мне тут рассказывать, как жить?! Забирай сына — и выметайся!
Слова сорвались так резко, будто кто-то внутри дёрнул невидимую пружину, которая годами была натянута до предела. Она сама от собственного голоса вздрогнула. Он прозвучал твёрдо, громко — не похож на тот её обычный мягкий тембр, которым она привыкла сглаживать чужие неровности.
Брат мужа застыл посреди кухни.
— Ты… это кому сейчас сказала? — и глаза у него стали маленькими, как у человека, которому впервые в жизни не дали сесть в чужое кресло.
Мальчишка притих, сжав дверцу шкафа так, будто она могла его защитить.
Она же стояла ровно, не двигаясь. И вдруг поняла, что не хочет больше объяснять ни интонацию, ни смысл. Всё и так было ясно.
— Уходите, — повторила она уже спокойнее, но странно хрипло. — Я устала.
Он ещё что-то попытался пробормотать — про «ну ты загнула», про «мы по-доброму», про «семью», — но слов у него становилось всё меньше. Тонкая плёнка уверенности, которой он так гордился, съёжилась на глазах.
Мальчик первым надел обувь.
— Пап, пойдём… — тоненький голос, как отголосок того, что здесь происходило.
Брат нахлобучил куртку, бросил взгляд через плечо — растерянный, злой, неловкий.
— Ладно. Как хочешь.
Дверь хлопнула так, что стена чуть дрогнула. И тишина вернулась — тяжёлая, непривычная, почти оглушительная.
Она опустилась на край стула, взялась за спинку, чтобы не дрогнули руки.
Дыхание было рваным, но не от страха. Больше от удивления: неужели я действительно сказала это вслух?..
Через какое-то время в дверях появился муж. Он ещё не успел снять обувь, а уже смотрел настороженно.
— Что случилось? Они мимо меня пробежали так, будто их собака укусила.
Она встретила его взгляд и удивилась тому, как спокойно звучат её слова:
— Я попросила их уйти.
Он сел напротив.
— Так… серьёзно?
— Более чем.
Он долго молчал, словно перебирал в голове крошечные кусочки того, что замечал, но не понимал.
— Прости, — наконец сказал тихо. — Я должен был раньше это видеть.
Она устало усмехнулась.
— Видеть-то видят многие. Только принимать что-то — единицы. Ну ничего. Сегодня кое-что изменилось.
Он взял её ладонь, крепко.
— Я с ним завтра поговорю.
— Пожалуйста, без подробностей. Мне хочется хоть на день оставить это в покое.
Она поднялась, привычным движением подправила смещённую табуретку, с пола подняла пару вещей, которые мальчишка успел обронить. Не торопясь, без суеты. И удивилась тому, как легко двигается тело — будто перестало тащить чужой груз.
Телефон пискнул.
Сообщения от брата: длинные, запутанные, с оправданиями и оскорблённой гордостью вперемешку. Она пролистала два первых и выключила звук.
— Потом, — сказала себе вслух.
Муж наблюдал молча, будто видел её новую — ту, которую раньше как будто прятали за заботами, за молчанием, за бесконечным «ну ладно».
Она подошла к двери, посмотрела на неё, как на декорацию, которая наконец сыграла свою сцену.