Хамон за три тысячи она скормила собаке. Сыр с благородной плесенью обозвала «какой». А потом пришла снова — и я накормила её так, что она больше не появилась.
Грохот в прихожей возвестил о прибытии родственников раньше звонка в дверь. Елена едва успела поправить салфетки на столе, как её квартира — чистая, пахнущая дорогим парфюмом и свежей выпечкой — заполнилась шумом.
— Ой, ну и этажи у вас, пока доберёшься — семь потов сойдёт! — Галина, пыхтя, ввалилась в коридор.
Она тащила за собой два необъятных пакета, хотя вроде бы шла просто в гости. Следом, толкаясь и наступая друг другу на пятки, вкатились племянники — Дениска и Артём. Одному восемь, другому десять, самый возраст, чтобы крушить всё на своём пути.
— Лифт же работает, Галя, — сдержанно заметила Елена, наблюдая, как золовка стягивает с себя тяжёлое пальто, которое тут же, не найдя вешалки, полетело на пуфик.
— Да жди его, твой лифт! Мы пешком, для здоровья полезнее. — Галина вытерла пот со лба тыльной стороной ладони. — Ну, встречай гостей! Чего застыла?
Елена улыбнулась. Улыбка вышла вежливой — той самой, которую она отточила за годы работы в клиентском отделе банка, а теперь успешно применяла в семейной жизни.
— Проходите, руки мыть — и за стол. Я как раз всё накрыла.
Муж Елены, Андрей, был в командировке. Он часто уезжал, и золовка, похоже, выбирала именно такие дни для визитов. При брате она вела себя сдержаннее.
Елена готовилась к этому визиту три дня. Не потому что боялась осуждения — просто иначе не умела. Для неё стол был не просто едой, а способом общения, языком, на котором она говорила «я вас уважаю», «я вам рада». Вчера она специально ездила на рынок к знакомому мяснику за парной телятиной, потом в специализированный магазин за сырами, которые в обычном супермаркете не найти.
Она хотела порадовать. Галя вечно жаловалась на безденежье, на то, что муж на заводе получает копейки, что дети «слаще морковки ничего не видят». Елене казалось правильным дать им возможность попробовать то, что сама она считала вкусным и качественным. Это был её способ поделиться благополучием.
В столовой сияла чистота. На белоснежной скатерти, которую Елена крахмалила по старой привычке, хотя все давно перешли на салфетки, стоял парадный сервиз. Тонкий фарфор, который звенел от одного прикосновения.
В центре стола возвышалось блюдо с хамоном — тончайшими, полупрозрачными лепестками, которые Елена укладывала пинцетом, создавая из мясных ломтиков подобие роз. Рядом — ассорти благородных сыров: дорблю с изумрудными прожилками, мягкий бри, истекающий сливочной нежностью, твёрдый пармезан, наколотый крупными кусками. Оливки — не те, что в жестяных банках, а крупные, мясистые, с косточкой, маринованные в пряных травах. Салат с рукколой и тигровыми креветками, заправленный бальзамическим кремом.
Елена окинула взглядом стол. Идеально. Красиво. Богато, но со вкусом.
Галина вошла в комнату, одёргивая кофточку, которая предательски подскакивала на животе. Дети с шумом плюхнулись на стулья, едва не опрокинув вазу с цветами.
— Ого, — протянул старший, Артём, оглядывая стол. — А где еда?
Галина шикнула на сына, но сама посмотрела на угощение с плохо скрытым раздражением.
— Ну, Ленка, ты даёшь, — протянула она, усаживаясь поудобнее и отодвигая приборы подальше, словно они ей мешали. — Прямо как в музее. Трогать-то можно?
— Нужно, Галя. Угощайтесь. Вот, попробуй хамон, очень нежный, выдержанный.
Елена положила на тарелку золовки несколько ломтиков. Галина подцепила мясо вилкой, покрутила перед носом, принюхиваясь.
— Сырое, что ли? — недоверчиво спросила она.
— Это вяленое, Галя. Деликатес.
Золовка отправила кусок в рот, долго жевала, скривившись, будто раскусила лимон.
— Солёное, жуть. И жёсткое, как подошва. Слушай, Лен, тебя обманули, наверное. Нормальное мясо должно быть мягким. Или это так модно сейчас — сушёное есть?
Елена почувствовала лёгкий укол обиды, но списала всё на непривычку.
— Попробуй сыр. Вот этот, с плесенью, очень пикантный.
— С плесенью? — Галина отодвинулась от тарелки, словно там лежал живой тарантул. — Лен, ты серьёзно? Мы такое выбрасываем, а ты на стол ставишь. Нет, я понимаю, у богатых свои причуды, но детей я этим кормить не буду. Они у меня животами потом маяться будут. Дениска, не трогай эту гадость!
Дениска, который уже тянул руку к куску дорблю, испуганно отдёрнул пальцы.
— А что есть-то? — захныкал он. — Мам, я кушать хочу!
— Сейчас, сынок, сейчас тётя Лена нам нормальной еды даст. Лен, а у тебя колбасы нет? Обычной, докторской? Или сервелата какого-нибудь человеческого? Без этих вот... изысков.
— Колбасы нет, — голос Елены стал чуть суше. — Есть запечённая буженина, я сама делала.
— Сама... — разочарованно протянула Галина. — Ну неси буженину. Хотя дети любят сосиски. Нет сосисок?
— Нет.
— Жаль. А картошечки? Пюре бы им, с подливкой. Или макарон. А то они эту траву твою... — Галина брезгливо ткнула вилкой в рукколу, — есть не станут. Это ж одуванчики какие-то. Горькие, поди?
— Это руккола. Она имеет ореховый вкус.
— Ореховый... Скажешь тоже. Трава она и есть трава. Мы кроликам на даче такое рвём.
Елена молча встала и пошла на кухню. Внутри начинала закипать глухая злость. Она старалась, выбирала лучшее, тратила деньги, которые, между прочим, не падали ей с неба, а зарабатывались тяжёлым трудом. А в ответ — «трава для кроликов» и требование сосисок.
Она вернулась с блюдом горячего. Медальоны из телятины в сливочно-грибном соусе. Это было беспроигрышное блюдо. Мягчайшее мясо, аромат лесных грибов.
— О, ну хоть мясо, — оживилась Галина. — А гарнир?
— Овощи гриль. Баклажаны, перец, цукини.
Лицо золовки снова вытянулось.
— Опять овощи... Лен, ну ты чего, на диете, что ли? Мужики мои без картошки не наедаются. Хлеба хоть дай побольше, чёрного.
Обед превратился в пытку. Галина ела телятину, но каждый кусок сопровождался комментарием.
— Грибы какие-то склизкие... Это что, не шампиньоны? Белые? Ну не знаю, у них вкус какой-то... землистый. Я вот маринованные опята люблю, баночные, они уксусные такие, хрустят. А это — ну на любителя, конечно.
Дети, глядя на мать, тоже ковырялись в тарелках.
— Я не буду этот перец, он горелый! — заявил Артём, отодвигая овощи гриль с характерными полосками от решётки.
— Это не горелый, это гриль, Тёма, — вступилась Елена.
— Горелый, горелый! Чёрный! Мам, дай булку!
Елена молча резала чиабатту. Свежую, с хрустящей корочкой, внутри воздушную, как облако.
— Хлеб тоже какой-то... — Галина помяла мякиш пальцами. — Вроде свежий, а дырок много. Воздух один. Ты в пекарне брала? Дорогой, небось? Вот дурят нашего брата. Нарезной батон за тридцать рублей куда сытнее, намазал маслом — и порядок. А тут...
Она вздохнула, всем своим видом показывая, как тяжело ей, простой женщине, терпеть эти барские замашки.
— Ты, Ленка, конечно, молодец, старалась, — продолжила Галина, набив рот мясом. — Но ты слишком заморачиваешься. Выпендриваешься, если честно. Ну вот зачем эти креветки? Они же резиновые. И стоят как крыло самолёта. Лучше бы курицу запекла, целиком, с корочкой, с чесночком, майонезом обмазала погуще. И дешевле, и вкуснее, и народнее как-то. А то — дорблю, шморблю... Простые люди такое не едят.
— Я люблю дорблю, — тихо сказала Елена.
— Да брось ты! — махнула рукой золовка. — Никто не может любить плесень. Это ты просто статус поддерживаешь. Типа, я могу себе позволить, а вы нет. Вот и давитесь этой гадостью.
Елена отложила вилку. Аппетит пропал окончательно. Она смотрела на золовку, на её лоснящееся от соуса лицо, на крошки, летящие на скатерть, и чувствовала неимоверную усталость. Не от готовки, нет. От этого непрошибаемого обесценивания.
— Чай будем? — сухо спросила она.
— Будем. А к чаю что? Торт есть?
— Есть пирожные. Эклеры и макарон.
— Макароны к чаю? — хохотнула Галина.
— Пирожные «макарон». Миндальные.
— А-а-а, эти, цветные лепёшки... Ну неси. Хотя «Наполеон» домашний был бы лучше. Или вафли.
Когда чай был выпит — с жалобами на то, что он «без сахара не сладкий, а сахарница маленькая», — Галина начала собираться. Она тяжело поднялась из-за стола, оглядела остатки пиршества. На блюдах оставалось ещё много всего: и хамон, и сыры, и креветки, к которым дети так и не притронулись.
— Слушай, Лен, — деловито начала Галина, понизив голос. — А ты это куда девать будешь? Выбрасывать?
— Зачем выбрасывать? В холодильник уберу, сама съем.
— Да ладно тебе, сама съешь! Тут на роту солдат. Заветрится же, испортится. Жалко продукты, денег стоят. Давай я заберу?
Елена опешила.
— Заберёшь?
— Ну да. Пакет есть? Или контейнеры какие?
Галина, не дожидаясь ответа, по-хозяйски потянулась к столу.
— Сыр этот твой... вонючий. Мой-то, Валерка, он всеядный, ему под закуску пойдёт, когда футбол смотреть будет. Ему что плесень, что не плесень, лишь бы жевать что было. Хамон тоже давай, собаке в кашу покрошу, а то она у нас последнее время плохо ест, может, хоть мясным духом приманю.
Елена стояла как вкопанная, наблюдая, как золовка сгребает деликатесы.
Хамон. За три тысячи рублей. Собаке. В кашу.
— Креветки тоже давай. Я их пережарю с луком, может, съедобные станут. Оливки... ну, давай и оливки, в солянку кину, там не разберёшь, какие они.
Галина действовала быстро и уверенно. Она сваливала всё в кучу: нежный бри вминался в твёрдый пармезан, креветки падали сверху на хамон.
— Вот и славно, — удовлетворённо кивнула она, завязывая пакет. — Холодильник тебе освободила, не благодари. А то знаю я вас, богатых: чуть что не так лежит — сразу в помойку. А у нас каждая копейка на счету, нам разбрасываться нельзя.
Уже в прихожей, обуваясь, она бросила через плечо:
— Ты в следующий раз так не трать, Лен. Будь попроще. Люди к тебе и потянутся. А то нагородила огород — ни поесть толком, ни расслабиться. Ладно, побежали мы, а то Валерка ужин ждёт.
Дверь захлопнулась. Елена осталась стоять в тишине коридора. В воздухе висел запах дешёвых духов Галины и какой-то липкий осадок.
Она вернулась в столовую. Стол был разорён. Грязные тарелки, скомканные салфетки, пустые блюда. На белоснежной скатерти расплывалось жирное пятно — кто-то из детей уронил кусок телятины.
Елена села на стул и коротко, нервно рассмеялась.
— Собаке, значит, — сказала она вслух. — В кашу.
Она сидела так минут пять. А потом достала телефон и открыла заметки.
Прошёл месяц. Галина позвонила во вторник.
— Ленусь, привет! Слушай, мы тут с малыми в центре будем в субботу, по магазинам пройдёмся. Заскочим к тебе? Давно не виделись, поболтаем.
Елена на секунду замерла, глядя на свой календарь. В субботу она планировала поход в спа, но...
— Конечно, Галя. Заходите. Буду рада.
— Ой, отлично! Часикам к двум подгребём. Ты только, это... не готовь там ничего такого, ладно? По-простому посидим, по-семейному.
— Я тебя услышала, — медленно произнесла Елена. — Всё будет по-простому. Обещаю.
В пятницу вечером Елена пошла в магазин. Она прошла мимо витрин с фермерским мясом, мимо прилавка с элитными сырами, даже не взглянула на полки с итальянской пастой. Её целью был отдел «Социальные цены».
Она взяла тележку и начала выбирать.
Макароны. Самые дешёвые, серые, в прозрачном пакете. Те, которые если переварить минуту — превращаются в клейстер, а если не доварить — хрустят на зубах. Пятнадцать рублей за пачку. Две штуки.
Сосиски. Не те, что из мяса, а те, на которых написано «мясосодержащий продукт». Бледно-розовые, в полиэтиленовой оболочке, которую зубами не отгрызть. По акции: две упаковки по цене одной.
Кетчуп. В пластиковой бутылке, жидкий, кислотно-красного цвета, с запахом уксуса и крахмала. Самый большой объём.
Хлеб. «Кирпичик» серый, вчерашней выпечки, в нарезке.
К чаю — пряники. Каменные, в белой глазури, которые можно использовать как метательное оружие. И вафли «Лимонные», те, что оставляют на нёбе жирную плёнку.
Елена стояла на кассе, выкладывая свои «сокровища» на ленту. Кассирша привычно пикала товары, не поднимая глаз. Чек вышел на смешную сумму — меньше трёхсот рублей. На эти деньги Елена обычно покупала сто граммов хорошего кофе.
Дома она свалила покупки на стол. Смотрела на них и чувствовала странное, злорадное удовлетворение.
Суббота.
Елена варила макароны. Она специально не добавила в воду масло, чтобы они слиплись. Варила ровно столько, чтобы они набухли, потеряли форму, но ещё не развалились окончательно. Откинула на дуршлаг, дала стечь и вывалила обратно в кастрюлю. Получился один большой макаронный ком.
Сосиски она сварила в той же воде. Они раздулись, кое-где лопнули, явив миру свою рыхлую сущность.
На стол она постелила клеёнку. Простую, в цветочек, купленную в хозяйственном за углом. Поставила тарелки — самые простые, из «Икеи», те, что «на дачу не жалко». В центр стола водрузила кастрюлю с макаронами и миску с горой сосисок. Рядом шлёпнула бутылку кетчупа и положила нарезанный серый хлеб прямо в пакете.
Звонок в дверь.
— Привет, богатеям! — Галина, как всегда, была громкой и румяной.
Дети, толкая друг друга, полетели на кухню.
— Есть хотим! Тётя Лена, а что сегодня? Креветки опять? — спросил Артём, скривившись заранее.
Елена вышла в коридор, вытирая руки о простое вафельное полотенце. На ней был старый домашний костюм, который она обычно надевала только во время уборки.
— Нет, Тёмочка, сегодня всё, как мама любит. Проходите.
Галина прошла в кухню и застыла. Её взгляд упал на кастрюлю, на сосиски, на клеёнку в цветочек.
— Это... что? — спросила она, и голос её дрогнул.
— Обед, — лучезарно улыбнулась Елена. — Садитесь, пока горячее.
Она взяла большую ложку и с усилием отделила от общего кома шмат макарон, плюхнув его в тарелку золовке. Сверху кинула две раздувшиеся сосиски.
— Кетчуп передай, пожалуйста, — попросила она Дениску. — Галя, тебе с кетчупом или с майонезом? Майонез тоже есть, «Провансаль», в ведёрке.
Галина молча села. Она смотрела на свою тарелку так, словно там лежали не макароны, а дождевые черви.
— Лен, ты чего? — прошептала она, испуганно оглядываясь. — У тебя что-то случилось? Денег нет?
— Почему нет? Всё есть, — спокойно ответила Елена, накладывая себе. — Просто в прошлый раз ты так ругалась. Сказала, что я выпендриваюсь, что еда у меня ненормальная, плесень какая-то, трава... Что детям картошки надо и сосисок. Вот, я учла пожелания. Всё просто, сытно, по-нашему. Ешьте, не стесняйтесь.
Дениска, не чувствуя подвоха, схватил вилку.
— О, сосиски! Класс! Мам, смотри, много!
Он щедро полил макароны кетчупом и начал уплетать за обе щёки.
— Вкусно! — прошамкал он. — Не то что в тот раз, трава эта горькая. Тёть Лен, ты молодец!
Елена смотрела на Галину. Та сидела, не притрагиваясь к вилке. На её лице сменялись недоумение, обида, злость — и снова недоумение.
— Ты это специально, да? — тихо спросила она.
— Что «специально», Галя? — Елена невинно хлопала глазами. — Макароны? Ты же просила «без изысков». Говорила, что простая еда вкуснее. Вот, пожалуйста. Самые простые макароны, самые народные сосиски. Всё как ты хотела. Я старалась, искала именно то, что вы любите.
— Издеваешься... — прошипела золовка.
— Да бог с тобой! Какое издевательство? Попробуй, сосиски свежие, вчера по акции брала.
Галина медленно взяла вилку. Она отковырнула кусочек сосиски, положила в рот. Ела она молча, глядя в тарелку. Было видно, как ей трудно глотать этот дешёвый, пересоленный крахмал, но признаться в этом — значило проиграть.
— Нормально, — выдавила она наконец. — Сытно.
— Вот и я говорю! — подхватила Елена. — Зачем платить больше? Хамон этот, сыры... Всё от лукавого. Главное — чтобы желудок полный был. Хлебушка возьми, Галя, серый, вкусный.
Обед прошёл в тишине, нарушаемой только чавканьем детей. Галина съела всё. До последней макаронины. Она давилась, запивала водой, но ела. Принцип был дороже вкусовых рецепторов.
Когда пришло время чая, Елена выставила на стол пакет с пряниками и вафли.
— Угощайтесь. Пряники свежайшие, — соврала она, зная, что ими можно забивать гвозди.
Дети попытались откусить пряник, но быстро сдались и стали просто макать их в чай.
— Зубы сломаешь, — буркнул Артём. — Мам, пошли домой, я пить хочу, а этот чай... он веником пахнет.
— Это «Грузинский», — пояснила Елена. — Тот самый вкус, из детства.
Галина встала из-за стола. Вид у неё был помятый.
— Ну, спасибо, хозяйка, — сказала она, и в голосе её звенел металл. — Накормила. От души.
— На здоровье, Галя. Вы же свои, чего перед вами выпендриваться? В следующий раз пельменей сварю. Магазинных, на развес. Говорят, они очень выгодные.
Галина посмотрела на Елену долгим, тяжёлым взглядом. В нём читалось многое: и понимание урока, и бессильная злоба, и где-то очень глубоко — уважение. Уважение к силе, которая смогла так изящно поставить её на место.
— Не надо пельменей, — сказала она, уже стоя в дверях. — Мы в следующий раз... сами поедим. Дома.
— Как скажешь, Галя. Как скажешь.
Елена закрыла за ними дверь. Постояла минуту, прислушиваясь к удаляющемуся топоту на лестнице — лифт они снова не дождались. Потом пошла на кухню.
Сгребла остатки макарон и сосисок в мусорное ведро. Пряники отправились туда же. Достала из холодильника маленькую баночку с паштетом из гусиной печени, отрезала ломтик хрустящего багета, налила себе чашку свежесваренного кофе.
Села у окна. За стеклом шумел город, но здесь было тихо. И очень вкусно.
Телефон пиликнул — сообщение от Андрея: «Как прошло? Галя приходила?»
Елена улыбнулась и набрала ответ: «Идеально. Кажется, больше не придёт».