Замок щёлкнул — и Лена поняла, что домой её больше не пустят.
Она стояла на лестничной площадке с новорождённым сыном на руках, а ключ — тот самый, которым открывала эту дверь три года — проворачивался в пустоте. Из-за двери доносился знакомый голос свекрови, что-то напевавшей себе под нос.
Но это случится через четыре дня. А пока...
Антонина Петровна всегда считала себя женщиной проницательной и, главное, справедливой. Именно справедливость, по её глубокому убеждению, требовала немедленного вмешательства в жилищный вопрос сына. Пока невестка Леночка — эта тихая, незаметная Леночка — лежала в роддоме, Антонина Петровна развернула бурную деятельность.
— Ну что, мастер, долго ещё? — она нетерпеливо постукивала носком туфли по ламинату, скрестив руки на груди.
— Почти готово, хозяйка. Замок надёжный, без ключа не откроешь, — пропыхтел слесарь, затягивая последний винт.
Антонина Петровна удовлетворённо кивнула. Квартира и правда хорошая — просторная, светлая, с высокими потолками. Три комнаты, лоджия, вид на сквер. Виталик, сынок её ненаглядный, молодец. Умеет устроиться в жизни. А вот то, что эта бледная невестка здесь свои порядки устанавливает — это непорядок. Жена должна знать своё место. И место это — на вторых ролях.
Как только за слесарем закрылась дверь, свекровь по-хозяйски прошла в спальню. Открыла шкаф.
— Тряпьё одно, — пробормотала она, брезгливо перебирая платья невестки. Шифоновое в цветочек, льняное бежевое, какой-то сарафан... — И зачем ей столько? Виталик работает с утра до ночи, а она только наряжается. Ничего, теперь всё будет по-другому.
Она решительно сгребла вещи невестки в большие мусорные пакеты. Нечего захламлять пространство. Антонина Петровна уже мысленно расставила здесь свою мебель: сюда встанет её любимый комод с резными ручками — единственное, что осталось от матери, — а туда, к окну, диван. Она ведь не просто так решила перебраться к сыну. Свою двухкомнатную квартиру в соседнем районе она собиралась сдавать — прибавка к пенсии нелишняя, да и за сыном присмотр нужен. А то совсем его эта тихоня под каблук загнала.
Звонок телефона прервал её размышления. Высветился незнакомый номер. Оказалось — сватья, мама Леночки.
— Антонина Петровна, здравствуйте. Мы тут Лене передачку собрали, Виталик трубку не берёт, может, вы занесёте? Или мы сами...
— А, это вы, — перебила Антонина Петровна, даже не пытаясь скрыть пренебрежение в голосе. — Некогда Виталику, работает он. Обеспечивает вашу дочь. И передачи ваши не нужны, там всё казённое дают.
— Как же так? — растерялась женщина на том конце. — Лена просила халат тёплый и тапочки домашние, там в палате прохладно...
— Обойдётся! — отрезала Антонина Петровна. — И вообще, раз уж мы поговорили. Передайте своей дочери: пусть по возвращении особо не расслабляется. Я переезжаю к ним, буду хозяйством заниматься. А то развели тут беспорядок. И вещи её я собрала — часть на дачу к себе заберёте, нечего шкафы забивать.
На том конце провода повисла тишина. Антонина Петровна довольно нажала «отбой». Так им и надо. Пристроили дочку к обеспеченному мужу — и рады.
Виталик вернулся поздно, около одиннадцати. Уставший после двенадцатичасовой смены, он мечтал только о душе и тишине. Но в прихожей его встретила мать — в переднике, с раскрасневшимися щеками, пахнущая жареным луком и чем-то сладким.
— Мам? — он замер на пороге. — Ты чего тут? И почему замок другой?
— А я, сынок, порядок навожу! — торжественно объявила она, принимая у него куртку. — Пока твоя жена в больнице прохлаждается, я решила: хватит тебе одному мыкаться. Переезжаю к тебе. Квартиру свою сдам, тысяч тридцать в месяц выйдет — нам в семью. А Ленка пусть учится у старших, как дом вести.
— Мам, но... — Виталик почесал затылок. — Лена вернётся с ребёнком, куда нам всем? Тесно будет.
— В тесноте, да не в обиде! — отмахнулась мать. — Да и вообще, кто в доме хозяин? Ты мужчина или кто? Квартира твоя, ты здесь главный, имеешь право мать приютить. А она — пришла на всё готовое.
Виталик замялся. Он-то знал, что ситуация с квартирой... непростая. Но спорить с матерью не было ни сил, ни желания. Да и приятно было слышать, что он «хозяин». Дома, на работе, хоть где-то.
— Ладно, мам, потом разберёмся. Есть что поужинать?
— Конечно, сынок! Котлетки твои любимые, с пюрешкой. Не то что стряпня твоей жены — вечно что-то диетическое, пресное...
Виталик прошёл на кухню. На плите скворчала сковорода, на столе — накрытая тарелка. Пахло детством. Он вдруг подумал, что, может, мать и права. Может, так и лучше. Лена всё равно будет занята ребёнком, а тут — и обед готов, и рубашки поглажены...
Он старательно не думал о том, что скажет жена.
Следующие три дня прошли под эгидой «новой власти». Антонина Петровна переставила мебель в гостиной, выбросила «пылесборники» — так она называла любимые Ленины фиалки и герань, которые та выращивала три года, — и добралась до детской. Кроватку, купленную Леной ещё на седьмом месяце, раскритиковала безжалостно.
— Хлипкая какая-то, того и гляди развалится. Вот у нас в советское время делали — на века! Из настоящего дерева, а не из этой прессованной стружки.
Виталик молчал. Ему было проще кивнуть, чем слушать часовые лекции о том, какое никчёмное выросло их поколение.
На третий день мать начала перевозить свои вещи. Комод занял место у окна в спальне. Диван — половину гостиной. На кухне появились банки с соленьями и старый электрический чайник, который свистел, как паровоз.
Виталик поймал себя на мысли, что квартира перестала быть похожей на их с Леной дом. Но тут же отогнал эту мысль. Мама лучше знает. Мама всегда лучше знает.
Гром грянул в четверг.
Лену выписали на день раньше — врачи решили не держать, анализы хорошие, ребёнок здоров. Она позвонила Виталику, но тот не взял трубку — совещание. Позвонила матери, но та была на работе и смогла бы приехать только к вечеру.
— Ничего, — сказала Лена медсестре, принимая выписные документы. — Сама доберусь. Тут недалеко.
Она вызвала такси, всю дорогу придерживая сына — маленький свёрток, сопящий и тёплый. Ей не терпелось домой. Положить его в кроватку, которую она сама выбирала. Сесть в своё кресло у окна. Выпить чаю.
Ключ не подошёл.
Лена попробовала ещё раз. И ещё. Ключ входил в замочную скважину, но не проворачивался. Будто замок был другой.
Потому что он и был другой.
Она нажала на звонок. Долго, настойчиво.
Дверь распахнулась. На пороге стояла Антонина Петровна — руки в боки, на лице выражение хозяйки, поймавшей воришку в кладовой.
— Явилась. А мы тебя завтра ждали.
Лена почувствовала, как внутри что-то оборвалось. Но лицо осталось спокойным.
— Здравствуйте, Антонина Петровна. Почему замок не открывается? Где Виталик?
— Виталик на работе, деньги зарабатывает, — голос свекрови сочился ядом. — Пока некоторые отдыхают в больницах. А замок я сменила. Проходи уж, раз припёрлась, но учти — теперь тут я хозяйка.
Лена переступила порог. В прихожей громоздились большие чёрные мешки. Она узнала свои вещи — рукав любимого платья торчал из прорехи.
В гостиной стоял чужой диван. Её кресло исчезло. На подоконнике вместо цветов — пустые горшки.
— Это что? — тихо спросила она, кивнув на мешки.
— Это твоё барахло, — Антонина Петровна скрестила руки на груди. — Часть на помойку пойдёт, часть — родителям отвезёшь, пусть у себя хранят. Я переезжаю сюда. Большую комнату забираю себе, вы с Виталиком и ребёнком в маленькой поместитесь. Нечего жировать.
Лена молча прошла на кухню. Положила спящего сына в переносную люльку, которую предусмотрительно взяла из роддома. Руки не дрожали. Внутри было пусто и звонко, как в колоколе.
— Антонина Петровна, — голос Лены прозвучал ровно, почти буднично. — Вы сейчас собираете свои вещи, возвращаете мои на место и отдаёте мне ключи.
Свекровь поперхнулась воздухом.
— Чего?! Ты как со мной разговариваешь? Ты в чьём доме находишься? Мой сын тебя в люди вывел, а ты голос повышаешь? Да я сейчас Виталику позвоню — он тебя быстро на место поставит!
— Звоните, — кивнула Лена. — Пусть приезжает.
Антонина Петровна, задыхаясь от возмущения, схватила телефон.
— Виталик! Бросай всё и домой! Твоя жена вернулась и мать родную из дома выгоняет! Приезжай немедленно, разберись с ней!
Виталик примчался через двадцать минут. Влетел в квартиру, глаза бегают, галстук набок.
— Что случилось? Мам, Лен, вы чего?
— Сынок! — Антонина Петровна метнулась к нему. — Она меня выставляет! Из твоего дома! Скажи ей! Скажи, что я здесь буду жить!
Виталик посмотрел на мать — красную, растрёпанную, со слезами на глазах. Потом на жену. Лена стояла у окна, скрестив руки на груди. Она не плакала, не кричала. Просто смотрела. И этот взгляд — спокойный, отстранённый — Виталику очень не понравился. Так смотрят на чужих.
— Лен, ну... — он попытался улыбнуться примирительно. — Мама хочет помочь. С ребёнком, по хозяйству... Может, пусть поживёт немного? Места же хватает.
— Виталик, — голос Лены был ровным, но каждое слово падало, как камень в колодец. — Твоя мать выбросила мои вещи. Она оскорбила моих родителей по телефону. Она сменила замки. В моей квартире.
— В нашей! — взвизгнула свекровь. — В квартире моего сына!
— Виталик, — Лена перевела взгляд на мужа. — Объясни маме.
Виталик покраснел. Начал мямлить:
— Мам, ну... мы же говорили... это не совсем...
— Что ты мямлишь?! — рявкнула Антонина Петровна. — Ты хозяин или тряпка? Скажи ей прямо!
И Виталик сказал. Сам не понял, как вырвалось:
— Лен, давай не будем, а? Квартира на меня записана... то есть... мы же семья. Мама имеет право жить с нами, если хочет.
Повисла тишина.
— Вот! — торжествующе подняла палец свекровь. — Слышала? Собирай вещички обратно в мешки, и если что не устраивает — дверь там!
Лена вздохнула. Достала из сумочки телефон.
— Пап, привет. Да, я дома. Нет, не одна. Здесь Антонина Петровна и Виталик. Есть проблема. Приезжай, пожалуйста. И захвати синюю папку. Да, ту самую.
Через сорок минут в дверь позвонили.
На пороге стоял Сергей Иванович, отец Лены. Мужчина крупный, спокойный, с тяжёлым взглядом человека, который видел в жизни всякое и удивляться разучился. В руках — синяя пластиковая папка с документами.
— Добрый вечер, — он прошёл в квартиру, не разуваясь. Огляделся. Увидел мешки с вещами дочери, чужой диван, пустые цветочные горшки.
— А вы чего тут командуете? — начала было Антонина Петровна, но осеклась, встретив его взгляд.
Сергей Иванович положил папку на стол.
— Виталий, — он говорил спокойно, без нажима. — Твоя мама утверждает, что это твоя квартира. Так?
— Ну... — Виталик отвёл глаза. — Мы здесь живём...
— Антонина Петровна, — Сергей Иванович открыл папку, достал несколько листов. — Вот выписка из Единого государственного реестра недвижимости. Актуальная, я запросил две недели назад, когда дочь рожать собралась. На всякий случай.
Он положил документ на стол.
— Собственник данной квартиры — Елена Сергеевна Волкова. Моя дочь. Право собственности зарегистрировано четыре года назад, за два месяца до её брака с вашим сыном. Квартира приобретена на мои личные средства и подарена дочери. Виталий к ней юридически не имеет никакого отношения. Он здесь даже не зарегистрирован — прописан, насколько я помню, у вас.
В комнате стало очень тихо. Слышно было, как на кухне капает вода из крана. Как за стеной у соседей бормочет телевизор.
Антонина Петровна открыла рот. Закрыла. Снова открыла.
— Как это... на неё? Виталик же говорил... Он ремонт делал... Мебель покупал...
— Обои клеил? — Сергей Иванович приподнял бровь. — Это не делает его собственником. А вот ваши действия, уважаемая, — смена замков, изъятие чужого имущества, препятствование доступу собственника в жилое помещение — это уже совсем другой разговор. Статья 139 Уголовного кодекса — нарушение неприкосновенности жилища. Статья 330 — самоуправство. Хотите проверить, как это работает?
Лена подошла к столу.
— Я терпела, Виталик, — её голос был усталым, но твёрдым. — Терпела её звонки, её советы, её постоянные намёки, что я тебя недостойна. Думала — мы семья. Переживём. Но раз твоя мама считает, что я здесь никто, а ты ей поддакиваешь...
Она повернулась к свекрови.
— У вас есть час. Собрать свои вещи, вернуть мои на место и отдать ключи от нового замка. Если через час вы всё ещё будете в этой квартире — я вызываю полицию и пишу заявление. О самоуправстве и умышленной порче чужого имущества.
— Виталик! — голос Антонины Петровны сорвался на визг. — Ты что, позволишь?!
Виталик стоял, опустив голову. Красный до корней волос.
— Мам, пойдём... — он не смотрел ни на кого. — Сергей Иванович прав. Это Ленина квартира. Я... я тебе не всё рассказывал.
Антонина Петровна осела на чужой диван, который сама же и притащила. Весь её напор, вся уверенность — всё испарилось в одно мгновение. Оказалось, что «королевство» не их. Что «нахлебница» — хозяйка. А они с сыном...
— Час, — повторила Лена, глядя на часы. — Время пошло.
Сборы были суетливыми и молчаливыми.
Антонина Петровна, побагровевшая от стыда и бессильной злости, запихивала свои халаты и ночнушки обратно в сумки. Комод так и остался стоять у окна — вдвоём его не вынести, а грузчиков вызывать уже не было времени.
— Потом заберёте, — сказала Лена, заметив её взгляд.
Виталик несколько раз порывался что-то сказать жене — но каждый раз натыкался на тяжёлый взгляд тестя и отступал. Он выносил сумки матери на лестничную клетку, не поднимая глаз.
Когда за ними наконец захлопнулась дверь, Сергей Иванович выдохнул.
— Ну и спектакль. Ты как, дочь?
Лена подошла к люльке. Сын проснулся, но не плакал — смотрел вверх круглыми тёмными глазами, будто пытался понять, что за шум был вокруг.
— Нормально, пап, — она поправила ему одеяло. — Даже легче стало, веришь? Замки только опять менять надо.
— Завтра пришлю мастера, — кивнул отец. — Нормальный поставим, с сертификатом. А с мужем что думаешь делать?
Лена выпрямилась. Посмотрела в окно. На улице темнело, зажигались фонари. Внизу, у подъезда, Виталик грузил сумки в материну машину. Мать что-то выговаривала ему, размахивая руками.
— Пусть пока у мамы поживёт, — сказала Лена. — Поучится «хозяйничать». А там посмотрим.
Она прошла на кухню, налила себе воды. Выпила, глядя в стену. Руки не дрожали. Страха не было. Было странное, почти пугающее чувство пустоты — но пустоты чистой, как комната после ремонта.
Из гостиной тянуло чужими духами и нафталином. Завтра надо будет открыть все окна. Проветрить. Вернуть свои вещи на места. Выбросить пустые горшки — цветы уже не спасти.
Начать сначала.
Сын заворочался в люльке, захныкал.
Лена подошла к нему, взяла на руки. Он сразу успокоился, прижался к ней тёплым комочком.
— Ну вот, — сказала она тихо, то ли ему, то ли себе. — Теперь мы дома. По-настоящему.
За окном моросил октябрьский дождь. Но в квартире было тепло и тихо.
Впервые за долгое время — действительно тихо.