Не родись красивой 66
— А ты встань, походи немного, милая, — сказала Кира Ивановна. — Я погляжу за твоими вещами. Никто не возьмёт. Народу мало, да и люди тут все порядочные. Иди, походи.
Маринка послушалась. Она видела: многие вставали, медленно ходили по помещению, будто разминали затёкшие тела. Кто-то бродил по кругу, кто-то ходил от стены к стене. Делали это без цели, просто чтобы не замёрзнуть и не застыть. Подросток-мальчишка возился с девочкой лет пяти — её звали Аней. Он показывал ей что-то на полу, она смеялась тихо, сдержанно, словно знала, что громко смеяться здесь нельзя.
Глядя на них, Маринка опять вспомнила мать, отца, брата. Дом. Деревню. И сразу же возник вопрос, от которого сжалось сердце: где они теперь? По всему выходило — должны были быть здесь. Но их не было. И эта пустота среди людей пугала больше всего.
В ней ещё теплилась слабая надежда: вдруг они дома, вдруг не тронули. Но глубоко внутри Маринка понимала — если бы это было так, её самой здесь бы тоже не было. Судьба, настигшая её, не могла обойти стороной и родителей.
Когда она снова села, Кира Ивановна придвинулась ближе.
— А ты почему одна?
Маринка помедлила, потом ответила:
— Родители и брат в деревне жили. А я в город уехала, на стройку. Отсюда меня и забрали. А что с родителями… не знаю.
— Ох, милая, — вздохнула Кира Ивановна. — Родителей твоих, скорее всего, тоже забрали. Возможно, их уже отправили.
— Куда отправили? — Маринка резко подняла глаза.
— Не знаю куда. Слухи ходят — в Сибирь. Тут до нас народу было битком. А потом пришёл состав — и всех увезли.
— Как… увезли? — Маринка не сразу поняла.
— А как ещё? Посадили по вагонам и повезли. Мы теперь враги. И ты враг. И ребёночек твой, нерождённый, тоже враг.
Эти слова прозвучали буднично, но от них мороз прошёл по коже.
— А муж-то у тебя где?
— Нет мужа, — тихо сказала Маринка и покачала головой.
— Как это — нет? А дитя?..
Маринка покраснела, опустила глаза. Кира Ивановна всё поняла без слов. Она положила руку ей на плечо — тёплую, тяжёлую.
— Не переживай. У каждого своя судьба. Теперь уж всё равно — с отцом дитя или без. Хотя с отцом, конечно, легче бы было. Как ты одна-то справишься?..
Она помолчала, прикидывая.
— Рожать-то тебе когда?
- Зимой. В январе. — вздохнула Марина.
— В самые холода… Ох, милая… Как же так…
Потом встряхнулась, будто отгоняя дурные мысли.
— Ладно. Не расстраивайся. Пока живы — думать будем о живом.
Потекли долгие, однообразные, мучительные будни.
Время здесь перестало двигаться. Оно не тянулось и не бежало — оно просто застыло, осело в холоде и полумраке, как пыль. В этом сером, пустом помещении не было ни утра, ни вечера — только смена света за окном да редкие приходы солдат.
Днём, когда становилось немного теплее, Маринка лежала. Иногда ей удавалось задремать — коротко, тревожно, будто сон не смел задерживаться надолго. Тело было измотано, и оно само искало забытья.
А под утро холод подбирался незаметно —мёрзли руки, спина, начинала бить дрожь. Тогда Маринка садилась на узел. Так и сидела. Единственным спасением были валенки, которые когда-то сунула ей тётя Клава. Они были тяжёлые, неуклюжие, но ноги в них не мёрзли. А это значило многое.
Пока Маринка сидела, на её доски ложилась Кира Ивановна. На ледяном полу спать было совсем невозможно
От холода просыпались все. Кто-то вставал и начинал ходить по помещению кругами, кто-то шагал от стены к стене, считая шаги, чтобы не сбиться и не упасть. Шаги глухо отдавались, возвращаясь пустотой.
Маринка тоже ходила. Сначала медленно, осторожно, потом увереннее. Кира Ивановна не давала ей засиживаться.
— Вставай, милая. Двигайся. Замёрзнешь — простудишься. А тебе нельзя.
И Маринка поднималась. Ходила, прижимая руки к животу, прислушиваясь к себе.
Вскоре Марина знала здесь всех по именам.
Это было несложно — людей было всего двадцать девять. Новых не приводили, и никто не исчезал. Все были на виду, все — в одном пространстве, где чужое горе быстро становилось общим.
Молодого парня звали Иваном. Он где-то нашёл обломок кирпича и каждый день писал последующее число месяца. Выходило, что люди сидят здесь уже почти пять недель. Без вестей, без света, без тепла.
Еда оставалась прежней — скудной, ограниченной. Но горячую воду приносили исправно, и со временем люди приноровились: умывались, даже стирали. Соблюдали очередность.
Кухарка, та самая, низенькая, в тёмной фуфайке,, по-прежнему старалась не смотреть Маринке в глаза. Но, когда наливала ей похлёбку и протягивала хлеб, незаметно доставала из кармана маленький кусок белого и молча совала ей в руки. Делала это быстро, почти украдкой.
Маринка тихо говорила:
— Спасибо…
Иногда этот кусочек она не ела сама. Отдавала Анечке. Девочка брала хлеб быстро, словно боялась, что его могут отнять, совала в рот, почти не жевала, проглатывала.
Марина подружилась с девочкой. По вечерам, когда было холодно и лампа горела тускло, она рассказывала Ане разные истории — про деревню, про корову с белым пятном на лбу, про речку, где летом вода была тёплая. Аня слушала, прижималась, и время от времени задавала вопросы.
— А когда у тебя маленький будет? — спрашивала она с любопытством.
Марина шептала, что скоро. Каждая такая мысль отзывалась тревогой и холодом внутри. Она ждала этого момента — и боялась его до дрожи.
И он наступил.
Под вечер у Марины начало тянуть спину — сначала глухо, издалека, будто напоминая о предстоящем событии. Она не придала этому значения, старалась не думать, не звать беду раньше времени. Всю ночь терпела. Лежала, сжав зубы, прислушиваясь к себе, к холоду, к дыханию людей вокруг. А под утро, когда холод особенно сковал воздух, боль стала иной — резче, настойчивее. Маринка поднялась.
Боль возвращалась снова и снова, накатывала волнами, и каждая была сильнее прежней. Кира Ивановна, как обычно, перебралась на Маринкины доски. Посмотрела на девчонку.
— Ты чего, девка? — строго, но с тревогой посмотрела на неё Кира Ивановна.
— Живот болит… и в спину стреляет, — выдавила Марина.
Кира Ивановна резко села.
— Да ты никак рожать собралась?..
Она придвинулась ближе, всматриваясь в лицо Марины.
— А ну, давай, рассказывай, как болит.
Марина говорила отрывками. Иногда боль скручивала её так, что она сгибалась пополам, прижимая руки к животу, и тихо стонала, стараясь не пугать других.
— И чего ж ты молчишь?! — в голосе Киры Ивановны прозвучал страх. — Надо конвой звать. В больницу тебя везти надо. Здесь же холод, тьма…
Люди сидели тихо. Женщины смотрели на Маринку с тревогой, переглядывались, шептали, что надо торопиться, иначе рожать придётся здесь — в этом ледяном, тёмном здании.
— Ты говорила, что у тебя для ребёночка есть что-то? — спросила Кира Ивановна.
Марина кивнула:
— Одеяло… пелёнки. Но, наверное, этого мало…
Кира Ивановна не стала больше говорить. Она решительно подошла к двери и заколотила в неё кулаком.
Замок щёлкнул не сразу. Дверь отперли. На пороге стоял недовольный солдат.
— Чего? — буркнул он. — Дисциплину нарушаешь!
— Здесь Марине помощь нужна, — твёрдо сказала Кира Ивановна. — Рожает она. Вы сами понимаете — тут холодно и сыро.
Солдат ничего не ответил. Быстро закрыл дверь. Было слышно, как защёлкнулся замок и шаги удалились.
Кира Ивановна вернулась к Марине. Села рядом, гладила её по плечу, говорила тихо, почти шёпотом, чтобы та не боялась. Но время шло, а никто не приходил. Минуты тянулись, как часы. Боль становилась невыносимой. Марина стонала уже громко, не сдерживаясь. Чтобы не закричать, она вцеплялась зубами в собственную руку — до крови.
Дверь заскрипела.
В проёме показался всё тот же караульный. В руках у него были два ведра горячей воды. Потом он внёс кастрюлю со свёклой — та была ещё горячая, от неё поднимался пар, куски были большие, пахнущие сьедобным.
— Что насчёт Марины? — Кира Ивановна подошла к нему вплотную.
— А вы, гражданочка, отойдите! — рявкнул конвой. — Не подходите близко.
— Да как же вы не понимаете? — почти с отчаянием сказала Кира Ивановна. — Девчонка молодая, первый раз рожает. Корчится вся. Что же вы за люди такие?..
— Я доложил начальству, — сухо ответил человек в шинели. — Оно будет решать, а не я.
Он забрал пустую кастрюлю и закрыл дверь с той стороны.
Замок щёлкнул.
И в этом щелчке Марина ясно услышала: помощи не будет.
—Ну что, бабоньки,, твёрдо сказала Кира Ивановна, обращаясь к женщинам,, будем сами ребеночка принимать.
Голос её был спокойный, деловой, без суеты — таким говорят, когда отступать уже некуда.
— Всех мужчин прошу перейти на ту сторону. Нужна тёплая вода, свет и тряпки. У кого что есть — несите. Сейчас не до жалости, общее дело.
Женщины зашевелились. Кто-то поднялся сразу, кто-то секунду медлил, но потом тоже двинулся. Мужчины, не глядя, ушли в дальний угол. В помещении стало как будто теплее от человеческого движения.
Марина уже почти ничего не понимала. Боль накатывала волнами — чёрными, тяжёлыми, захлёстывающими. В эти минуты она переставала видеть людей, слышать слова. Оставалось только тело, разрываемое изнутри, и желание — чтобы это хоть на миг прекратилось.
В 12-00 и в 14-00 выходят новые рассказы. Сегодня продолжение о Василии Жуковском, русском поэте, рожденном от барина и невольницы. Очень познавательная история.