Предыдущая часть:
Вечером, после того как все разбрелись по своим делам, Екатерина вышла на улицу и уселась на прогретое солнцем за день крыльцо. Через несколько минут доски крыльца скрипнули, и рядом с Екатериной осторожно присела Вероника.
— Мам, — услышала она тихий голос дочери, и тёплая Вероникина ладошка протиснулась под её локоть. — Хорошо, что ты приехала. Ты извини меня за то, что я сказала утром. Ладно? И вообще, в последнее время у нас дома всё как-то плохо. И папа мучается, и ты. Мам, я тебя очень люблю и не хочу тебя расстраивать. Правда?
— Ладно, Вероника, ничего страшного, забыли, — улыбнулась Екатерина, обнимая дочь за плечи. — Просто давай больше не возвращаться к этой теме. Закроем её раз и навсегда. Я уверена, в нашу семью снова вернутся мир и покой.
Рука Вероники медленно поползла назад. Девушка выпрямилась и произнесла, глядя прямо в глаза матери:
— Этой темой, к которой ты не хочешь возвращаться, ты, видимо, называешь Кирилла.
Голос Вероники стал жёстким.
— Мама, я тебе ещё раз повторяю, я люблю Кирилла и выйду за него замуж, и ты ничего здесь не сможешь поделать.
— Ну это мы ещё посмотрим, — Екатерина встала со ступеньки и посмотрела на дочь сверху вниз. — Знаешь, дорогая моя, я ещё и не начинала ничего делать. Но раз ты не понимаешь нормальных слов, значит, придётся принимать серьёзные меры. Я ещё не знаю, какие, но я что-нибудь придумаю, не сомневайся. Ты не выйдешь за этого человека.
Вероника хотела что-то сказать, но только махнула рукой, резко повернулась и скрылась в доме. Вот уж упрямая девица вбила себе в голову какую-то ерунду и прёт напролом, на зло мне. Мысли метались в голове Екатерины. Возвращаться в дом и видеть смущённые, встревоженные лица свёкра и Григория, слышать, как Вероничка наверху демонстративно швыряет что-то на пол — ни сил, ни желания не было. Тем более что она уже давно поняла: решать эту проблему ей придётся своими силами, и ничьей помощи или поддержки ждать не приходится. Поэтому она вышла за ворота и побрела по утопающему в сумерках, листве и цветах переулку старого дачного посёлка.
— Катюша, добрый вечер, — услышала она уже хорошо знакомый баритон, от которого внутри становилось тепло и спокойно, как от уютного очага.
Вы вышли погулять? Сосед Павел Андреевич, легко улыбаясь, смотрел на неё поверх забора.
— Да, так подумать нужно, — пожала она плечами, останавливаясь.
— Вы сильно расстроены, — заметил мужчина, склоняя голову набок.
— А я вот после того, как вашего пирога отведал, прямо счастливым хожу. Правда, правда.
Он открыл калитку, облокотился на неё и улыбнулся.
— Вы знаете, Катя, я уже много лет не ел такой вкусной выпечки, настоящей, домашней. Так получилось, что в нашей семье готовить особо не любили, а уж чтобы что-то испечь — ну об этом и мысли не было. И потом все в доме вечно следили за фигурами. Ну просто мания какая-то.
Он тихо засмеялся.
— А я всегда любил пироги. А уж такие вкусные, как ваши, я ел, пожалуй, только один раз в жизни. Много-много лет назад, так давно, что, казалось, уже всё должно было забыться. А нет, оказывается, помню и вкус, и цвет, и вообще всё.
Он вдруг замолчал, прикрыл глаза и глубоко вздохнул, словно на мгновение увидев что-то доступное только ему.
— Катюша, вы простите меня, я наверняка лезу не в своё дело, но просто я слышал случайно ваш разговор с Вероникой.
Он умоляюще сложил ладони.
— Не подумайте, что я специально подслушивал. Просто сидел под забором, выдирал корни, ну и так получилось.
— Ничего страшного, не извиняйтесь, — усмехнулась Катя, подходя ближе. — Мы уже столько об этом скандалим и с каждым разом всё громче, что, кажется, о нашей проблеме скоро будут знать все. Вот же вбила себе в голову дурочка и не понимает, что это неправильно, что это огромная ошибка, просто ужасная. Говорю ей, говорю, и всё без толку.
Она безнадёжно махнула рукой.
— Да, пожалуй, говорить действительно бесполезно, ведь дети нас не слушают, — улыбнулся Павел Андреевич. — Хотите отдохнуть от слов и послушать сами? Просто есть у меня очень подходящая к случаю история. Вдруг она вам чем-то поможет. Нет, в самом деле, Катюша, давайте теперь я вас угощу. Не так шикарно, конечно, как вы меня, но всё же.
Через несколько минут она сидела на веранде соседской дачи с тяжёлым хрустальным стаканом, в который хозяин щедро плеснул чудесной домашней наливки, и слушала. Откровенно говоря, она согласилась на неожиданные посиделки не только чтобы успокоиться и переждать время, дать эмоциям улечься. Очень хотелось послушать голос старика. Удивительный по глубине и нежности баритон, который буквально растворял в себе тревогу и суету, оставляя после себя такое же приятное ощущение, как лёгкое послевкусие во рту от глотка вишнёвой наливочки.
В детстве, юности и ранней зрелости Павел Смирнов жил без забот и в полном благополучии. У него для этого имелись все предпосылки и условия. Казалось, при его рождении судьба и природа оттеснили в сторону с десяток других людей, передав одному ему всё, что предназначалось им. Паша обладал красотой, крепким здоровьем, талантами, преуспевал в любом начинании.
После окончания школы он поступил в престижный технический вуз. Блестяще окончил его, получив все возможности для не менее блестящей карьеры учёного, причём в одном из самых сложных и востребованных направлений науки. В том овощеводческом хозяйстве с необъятными полями капусты Павел оказался в качестве сопровождающего студентов, отправленных на спасение урожая. К тому времени он был уже аспирантом, одним из самых талантливых за несколько лет, и от него в ближайшее время все ожидали серьёзного и важного прорыва в разрабатываемой теме.
Но долгожданный прорыв всё никак не случался.
— Знаете, Смирнов, вам нужно отвлечься, — заявил руководитель. — Абстрагируйтесь от науки. Нет ничего лучше физической работы. Поезжайте, кидайте капусту, гоняйте студентов, посидите у костра, посмотрите на звёзды. Обещаю, вернётесь другим человеком.
Когда старый профессор говорил ему эти слова, он даже представить себе не мог, насколько точно исполнится его пророчество. Она тоже была студенткой, только свою трудовую повинность отбывала не на полях, а на кухне, готовя на редкость умело и фантазийно для своего возраста и убогих условий лагерной жизни. Павел увидел её, и с этого момента весь остальной мир просто перестал для него существовать. Он слышал только то, что говорила она. Материальны были только те предметы, которые она держала в руках, а поступки его самого и всех других людей имели значение только тогда, когда были обращены к ней.
Его чувства, мысли, ощущения сконцентрировались на ней одной: на случайном прикосновении к её руке, на блеске глаз, прикрытом прядью волос, на лёгком, едва уловимом запахе духов, на звуках её голоса или смеха. Ему больше не нужен был свет, если рядом была она. В общем, Павел больше не существовал без этой девушки, даже после того, как она сказала, что замужем, и у неё есть даже маленький ребёнок. Всё это казалось не так уж важно, потому что он любил её со всей её прошлой и настоящей жизнью такой, какая она есть. И она поняла, увидела, поверила и, наконец, позволив себе это, дала свободу и своей любви.
Из той поездки они оба вернулись совершенно другими людьми. Паша объявил о своих чувствах родителям, а она призналась во всём мужу. И началась их изнурительная борьба за право быть вместе, быть счастливыми. Паша бился как лев, но всё оказалось напрасно. Вскоре девушка сама отказала Павлу, мягко, но решительно. Сказала, что никогда не бросит мужа. Сожалеет, но просит его оставить её в покое навсегда. Он оставил и затосковал, как потом выяснилось, тоже навсегда.
— А потом, много лет спустя, я узнал, что произошло на самом деле, — лицо Павла Андреевича потемнело и подёрнулось, словно от боли.
А может, ему и в самом деле было больно до сих пор?
— Моя мама, она, разумеется, была против наших отношений, — он горько усмехнулся. — Ну как же, её единственный практически золотой мальчик с такими блестящими перспективами. И простая девчонка, какая-то полуповариха, недоучка, да ещё и с ребёнком, к тому же замужем. Это была бы полная катастрофа. Чего я только не выслушал тогда от своих родителей, что это моя самая ужасная ошибка, что она мне совершенно не подходит, что мне не дадут загубить, испортить мою жизнь, а заодно и жизнь родителей, которые вложили в меня душу и все свои надежды. И что я не понимаю, как эта девица меня просто чем-то окрутила.
— Знаете, я как-то даже услышал от мамы обещание, что она никогда не позволит мне жениться на своей избраннице, — мужчина искоса взглянул на Катю.
Да, я всё это знаю. И даже если вы сейчас замолчите, я могу продолжить ваш рассказ, внезапно с горечью подумала Катя. Я знаю все слова, которые кричала вам в лицо ваша мама. О себе она наверняка говорила, что для неё сейчас не существует ничего, кроме спасения сына любой ценой. И в этом деле все средства хороши. И он, словно услышав её мысли, с трудом произнёс:
— Оказалось, что мама действительно была готова на всё. Я не знаю, что она наговорила моей любимой при встрече, как заставила отказаться от меня и от самой себя. Чем запугала? Да это уже в сущности и неважно.
Он замолчал надолго, словно заново влюбляясь, страдая, прощая, отпуская. Екатерина прижала ладони к отчего-то пылающим щекам. Впрочем, почему отчего-то? Понятно, от чего. От мучительного стыда, от сожаления, от понимания, что есть вещи, которые невозможно исправить, и от жгучей радости, что многое теперь может и должно пойти совсем по-другому.
— Знаете, Катя, сегодня какой-то необычный вечер, — улыбнулся наконец Павел Андреевич. — Почему-то эта грустная история сегодня мне особенно дорога. Пирог ваш что ли так на меня подействовал? Просто девушка, о которой я вам рассказывал, она тоже чудесно готовила и пекла восхитительные пироги.
— Павел Андреевич? — спросила она шёпотом. — Неужели вы больше никогда не виделись с этой девушкой?
— Нет, никогда, — улыбнулся мужчина грустно и нежно, но всегда помнил о ней. Всю жизнь, где бы я ни находился, с кем бы ни был, я ничего не мог с собой поделать. Она и теперь со мной вот здесь.
Он прикоснулся ладонью к области сердца.
— И знаете, я до сих пор вижу её во сне. Конечно, её черты стираются, размываются, меняются. И когда я совсем уж перестаю её узнавать, я разрешаю себе посмотреть на её фотографию. У меня есть один снимок, старенький, нечёткий. Я иногда достаю его и просто смотрю. А хотите, покажу вам?
Он торопливо вскочил, покопался в высоком книжном стеллаже, и осторожным движением, словно в руках у него была реликвия необычайной ценности и хрупкости, положил на стол маленькую чёрно-белую фотографию. Рядом с высоким, красивым, лохматым парнем, в котором явно узнавался Павел, стояла до боли знакомая девушка. Она весело смеялась и придерживала руками тёмные волнистые волосы, завивающиеся на висках и лбу в лёгкие задорные колечки.
— Вот это она, моя Люда. Людочка.
Глубокий бархатный баритон повторил женское имя, словно вслушиваясь в его звучание, говорил тихо и осторожно, обнимая каждое произносимое слово любовью и нежностью, нисколько не ослабевшими, не померкнувшими за много лет. А через несколько секунд его голос замер, споткнулся, как прыгает встретившая соринку иголка на виниловой пластинке, и громко, встревоженно произнёс:
— Что с вами, Катя? Екатерина, что случилось? На вас же лица нет.
Уже совсем стемнело, и на небо высыпали звёзды. Григорий сидел на крыльце, и Екатерина молча опустилась рядом с ним. Точно так же, как недавно делала дочь.
— Вероничку не теряй, она уехала в город, — буркнул Григорий, не поворачиваясь. — Не захотела опять скандалить с тобой.
— Вообще. Знаешь, Катя, нам и в самом деле нужно серьёзно поговорить об этом.
— Не нужно, Григорий, не надо. Ничего не надо. Не будет больше никаких разговоров и скандалов, я обещаю тебе.
Катя обхватила руку мужа и прижалась к нему.
— Ты прости меня, милый, если сможешь. И знаешь, мне нужно позвонить Веронике немедленно.
Она быстро вытащила из кармана телефон и набрала номер, нетерпеливо всматриваясь в экран.
— Вероника… доченька… послушай меня, пожалуйста. Мне нужно извиниться. Нет, это срочно. Нет, нет, Вероника, пожалуйста, не бросай трубку. Послушай меня, я должна попросить у тебя прощения. И у Кирилла тоже.
— Что? — отозвалась Вероника, и Екатерина представила её удивлённое лицо.
— Не поняла, что не веришь. Ну правильно, что не веришь. После всех гадостей, которые я говорила всем вам последние несколько месяцев. Что случилось? Ну просто один замечательный человек дал мне волшебное зеркало, и я увидела в нём себя такой, как я чуть не стала. К счастью, не стала. Вероника, я прошу тебя приезжать домой, доченька, и привози Кирилла завтра. Да, хорошо, конечно, Вероничка. Я буду тебя, то есть вас ждать. И папа тоже, и испеку пирог.
— Что, хочешь помочь? — переспросила Екатерина, услышав предложение дочери.
— Да, правда, давно хотела научиться. Договорились, конечно, доченька. Спасибо тебе. До завтра.
Она отключила телефон, вытерла глаза и прижалась к Григорию.
— Что с тобой случилось? Что за зеркало? Почему ты вдруг передумала, Катюша? — Григорий ласково обнял её.
Екатерина всхлипнула и подняла глаза к небу. Если верно, что после смерти души становятся звёздами, то одна из тех, что светят наверху, — это мама. Она такая же привлекательная, умиротворённая и независимая, как всегда, просто ожидает, когда к ней присоединится её Павел в положенный срок. Тот единственный, кого она любила всю жизнь, тот, кто остался ей предан вопреки всему. Они не сумели соединиться здесь, так почему не встретиться там? Ведь за верность на протяжении всей жизни полагается какая-то награда, верно?