Телефон завибрировал прямо на линии. Вероника вытерла руки о халат и отошла от сепаратора.
— Вероника Сергеевна? Михалыч беспокоит, бригадир. Когда деньги привезёте за кирпич?
— За какой кирпич?
— Как за какой? Тамара Павловна заказала. Двенадцать поддонов. Сказала, вы сегодня подъедете и рассчитаетесь. Мы уже разгрузили на участке.
Она медленно убрала телефон. Вокруг гудело оборудование, пахло молоком и хлоркой. Но впервые за три года работы на заводе она вдруг почувствовала, что задыхается.
Дома Роман сидел на диване с тарелкой пельменей на коленях. Футбол матч шел на экране.
— Кто такой Михалыч?
Он не поднял глаз.
— Прораб. Мама нашла. Недорого берёт.
— За что берёт?
Пауза. Он наконец посмотрел на неё. Лицо виноватое, но не настолько, чтобы извиняться.
— За ремонт дачи. Крыша течёт, веранда сгнила. Стыдно перед людьми. У всех нормальные участки, а у нас развалюха.
Вероника стянула кроссовки, поставила их ровно у порога. Села на стул напротив дивана.
— Роман, дача на ком записана?
— На маме. Ну и что такого?
— И сколько нужно денег?
Он замялся. Потёр переносицу.
— Ну... с материалом и работой... почти миллион. Но не сразу. Можно частями.
— Откуда у нас миллион?
— У тебя же есть. На вкладе. Ты на машину копила.
Вероника молчала. Он продолжил, уже увереннее:
— Машина подождёт. Это же семья. Мама одна. Ей помочь надо.
— Семья — это я и ты. Или я ошибаюсь?
— Вероник, ну при чём тут это? Мама жизнь на меня положила. Нельзя её бросить. Давай отдадим твои деньги, а кредит я буду гасить с подработок.
— Какой кредит? Ты каждый месяц половину зарплаты ей на лекарства отдаёшь.
— Найду что-нибудь. Таксовать буду.
— На моей машине, которую я не куплю, потому что деньги уйдут на чужую дачу?
Он отвернулся к телевизору.
Тамара Павловна пришла без предупреждения. Ключ у неё был свой, Роман дал в первый месяц их совместной жизни. Вероника услышала, как щёлкнул замок, и вышла из кухни.
Свекровь стояла в прихожей с сумкой. Маленькая, сухая, с жёсткими глазами. Волосы уложены аккуратно, на губах помада.
— Вот, огурчики привезла. С дачи. Свои, не магазинная дрянь.
Она протянула трёхлитровую банку. Рассол был мутный.
— Тамара Павловна, зачем вы наняли рабочих, не спросив нас?
— Нас? — Свекровь прищурилась. — Рому я спросила. Он мужчина, он решает. А ты при чём?
— При том, что деньги мои.
— Деньги? — Тамара Павловна поставила банку на стол с глухим стуком. — Послушай меня, девочка. Ты три года на той даче отдыхаешь. Шашлыки жаришь, в шезлонге лежишь. Роме борщ мой ешь, потому что готовить сама не умеешь. И теперь мне отказываешь? Когда старуха о крыше над головой просит?
Вероника почувствовала, как что-то внутри сжимается. Она вспомнила те два раза, когда они ездили на дачу. Сломанная скамейка. Уличный туалет с дыркой в земле и запахом нечистот. Она стояла у рукомойника и мыла клубнику холодной водой, пока Тамара Павловна объясняла Роману, что невестка слишком изнеженная для деревенской жизни.
— Я туда последний раз два года назад ездила. Шезлонга там нет.
— Будет! Когда ремонт сделаем! Вот поэтому и нужны деньги!
Роман вышел из спальни. Встал между ними, как всегда — посередине.
— Вера, ну хватит уже. Это же мама. Она не вечная. Пару лет потерпим — и дача наша будет.
— Наша? — Вероника посмотрела на него. — У тебя есть документы?
Тамара Павловна усмехнулась. Полезла в сумку, вытащила сложенный лист.
— Вот. Завещание. Всё по закону. Дача будет Романа. А значит, и твоя, раз вы вместе. Или ты думаешь, я вам ничего не оставлю?
Вероника взяла бумагу. Почерк старательный, с завитушками. Читала медленно. Дошла до конца — и увидела приписку внизу, мелким шрифтом: "Вступает в силу только при условии пожизненного содержания матери завещателя".
— Пожизненного содержания? — Она подняла глаза.
— Ну да. Формальность же. Года три-четыре — и всё ваше.
— Вам шестьдесят два. Вы на лыжах ходите. В бассейн.
— Хожу, пока здоровье позволяет! А завтра инфаркт — и что? Вы меня на улицу выставите?
— Мама, не надо так, — пробормотал Роман.
— Молчи. Я с невесткой разговариваю. — Тамара Павловна шагнула ближе. — Вероника, ты жадная. Я сразу это поняла, когда Рома тебя привёл. Сидишь на деньгах, как собака на сене. Ни себе, ни людям. Машина тебе нужна? Зачем? Ты одна. Рома у тебя не задерживается по вечерам, я знаю. Он ко мне приезжает, чай пьёт. Жалуется, что холодно с тобой. Что ты считаешь каждую копейку, даже на продукты скупишься.
Вероника молчала. Внутри что-то рвалось, но она держала лицо спокойным.
— Роман, это правда? Ты ей жалуешься?
Он отвёл взгляд.
— Я просто... ну, иногда заезжаю. Она одна ведь.
— Понятно.
Вероника положила завещание на стол. Прошла в спальню. Открыла шкаф, достала с антресолей два старых баула. Клетчатые, дешёвые, из тех, что бабушки возят на рынок.
— Ты что делаешь? — Роман завис в дверях.
Она молча складывала его вещи. Рубашки, джинсы, носки. Всё аккуратно, не швыряя.
— Вера, прекрати! Это моя квартира тоже!
— Нет. Это моя квартира. Я её купила до нашей встречи. Ты пришёл сюда с одним чемоданом и пакетом книг. Помнишь?
— Ну и что? Мы вместе три года!
— Были вместе.
Она вынесла баулы в прихожую. Тамара Павловна стояла с перекошенным лицом.
— Ты... ты его выгоняешь?!
— Забирайте сына. Он ваш. Пусть живёт с вами и ремонтирует дачу сколько захочет.
— Рома, скажи ей! Ты мужчина или тряпка?!
Роман метался между ними. Лицо красное, растерянное.
— Вера, подожди. Давай обсудим нормально. Я не хотел тебя обидеть.
— Дорогая свекровь, — Вероника повернулась к Тамаре Павловне, — ваш сын пришёл в мою квартиру с одним чемоданом. Какой ещё ремонт дачи я вам должна?
Тишина.
Потом Тамара Павловна схватилась за грудь.
— Сердце... Рома, у меня сердце...
— Тамара Павловна, у вас в сумке корвалол. Слева, в кармашке. Двадцать капель на воду. Вы мне сами рассказывали.
Свекровь выпрямилась. Глаза сузились.
— Пожалеешь. Рома, пойдём. Нечего нам тут делать. Сама приползёт через неделю, на коленях проситься будет. Где она такого мужика найдёт, в её-то годы?
Роман взял баулы. Руки тряслись.
— Вера...
— Уходи, Роман.
Дверь закрылась. Вероника осталась стоять посреди прихожей. Тишина была оглушительной. Она медленно села на пол, прислонилась спиной к стене. Слёз не было. Только пустота.
И облегчение.
Странное, пугающее облегчение.
Прошло полгода.
Вероника купила подержанный кроссовер. Чёрный, с небольшим пробегом. Когда садилась за руль, чувствовала, как что-то внутри распрямляется.
На работе её повысили — теперь она руководила всем технологическим отделом. Начальник транспортного цеха Николай помог с оформлением машины. Он был вдовцом, тихим мужчиной, который говорил мало, но по делу. Не требовал, не настаивал, не объяснял, как ей жить.
Однажды в субботу она ехала по объездной. Радио играло что-то лёгкое. За окном мелькали сосны. Вероника притормозила на светофоре — и случайно повернула голову налево.
Садовое товарищество "Ромашка". Знакомые покосившиеся ворота.
Она свернула. Сама не поняла зачем. Просто любопытство.
Машина медленно катила по разбитой дороге. Участок номер двенадцать. Вот он.
Роман стоял посреди двора в грязной робе. На плечах у него лежали доски — длинные, тяжёлые. Он тащил их к недостроенной веранде, согнувшись. Лицо красное, мокрое от пота.
На крыльце сидела Тамара Павловна. В руке — трость. Она указывала ею на угол участка.
— Ромочка, правее клади! Правее, говорю! Криво же всё! И вообще, грядки перекопать обещал! Или тебе для матери уже ничего не жалко?
Роман что-то пробормотал, поправил доску.
— Что-что? Устал? А кто тебя двадцать лет растил? Кто жизнь положил? Давай работай, пока светло!
Вероника опустила стекло. Услышала ещё:
— И воды принеси! Из колодца, не из-под крана! Ты же знаешь, мне врач сказал — только колодезную! Рома, ты меня слушаешь вообще?!
Роман вытер лоб рукавом. Кивнул. Поплёлся к колодцу.
Вероника подняла стекло. Включила музыку погромче. Развернулась, поехала обратно.
В зеркале заднего вида мелькнула согнутая спина с вёдрами и маленькая фигура с тростью. Потом скрылись за поворотом.
Вечером Николай позвонил. Предложил съездить на рыбалку через неделю. Место знает хорошее, тихое, на озере. Можно с ночёвкой, если она не против.
— Не против, — сказала Вероника.
Когда положила трубку, вдруг поймала себя на странном ощущении: впервые за три года ей никто не звонил с требованиями. Никто не стоял на пороге с банкой огурцов и планами на её деньги. Никто не объяснял, кому и что она должна.
Она просто жила.
На кухне капал кран. Вероника встала, подошла, закрутила вентиль. Тишина.
Налила себе воды. Выпила, глядя на своё отражение в тёмном стекле окна.
Где-то там, за городом, Роман таскал вёдра. А Тамара Павловна уже составляла список дел на завтра. Может быть, она ругалась, что он медленно копает. Может, жаловалась соседям, какая неблагодарная у неё невестка попалась.
Пусть.
Вероника посмотрела на ключи от машины на столе. Чёрный брелок, новый, её.
Она подумала о рыбалке. О Николае, который не просил денег. Который смотрел спокойно и не ждал, что она будет удобной.
Подумала — и улыбнулась.
Завтра суббота. Она поедет за город. Одна. Просто так. Потому что может.
А Роман пусть копает грядки. Долго. Очень долго.
Через месяц Вероника случайно встретила бывшую соседку Тамары Павловны в магазине. Та сама подошла, заговорила.
— Вероника, здравствуй! Ой, слышала я, что вы с Романом разошлись. Жалко, конечно... Хотя, знаешь, Тамара-то теперь совсем извелась. Сын у неё на даче с утра до ночи вкалывает. Она его гоняет, как батрака. То крышу перекрывай, то фундамент заливай, то забор чини. Он уже худой весь, замученный. Говорит, на работу еле ноги тащит. А она всё равно недовольна. Говорит, раз рядом живёт — должен помогать. Квартиру, кстати, свою ему сдала. Сама к нему переехала, в его однушку. Чтоб контролировать, говорит. Теперь они там вдвоём.
Вероника кивнула. Ничего не ответила.
Соседка помолчала, потом добавила:
— А ты, я смотрю, похорошела. Светишься прям. Замуж, небось, опять собралась?
— Нет. Просто живу.
— Ну и правильно. Зачем они нужны, эти мужики, если только проблемы.
Вероника улыбнулась. Попрощалась. Вышла из магазина.
На парковке её ждала машина. Чёрная, чистая, её.
Она села за руль, завела двигатель. Тронулась.
В зеркале заднего вида магазин уменьшался, растворялся.
А впереди была дорога. Свободная. Её.
Ночью ей приснился сон. Роман стоял у её двери с тем самым чемоданом. Просил впустить. Говорил, что всё понял. Что мать задушила его своей любовью. Что он был слепым. Что вернётся, если она позволит.
Во сне Вероника смотрела на него долго. Потом спокойно закрывала дверь.
Проснулась утром — и поняла, что впервые за полгода не чувствует тяжести.
Телефон завибрировал. Сообщение от Николая: "Завтра едем. Погода обещают хорошую. Спиннинги я беру".
Вероника ответила: "Хорошо".
Потом встала, подошла к окну. Город просыпался. Солнце пробивалось сквозь облака.
Она подумала о Романе, который сейчас, наверное, пьёт чай с матерью и слушает, что сегодня нужно сделать на даче.
Подумала о Тамаре Павловне, которая получила то, чего хотела: сына рядом. Навсегда.
И улыбнулась.
Потому что самая сладкая месть — это когда тебе всё равно.
Когда ты свободна.
Когда твоя жизнь принадлежит только тебе.
Вероника вернулась к телефону. Написала Николаю ещё одно сообщение: "А может, на два дня? Я возьму выходной в понедельник".
Ответ пришёл почти сразу: "Отличная мысль".
Она положила телефон. Посмотрела на ключи от машины.
Дорогая свекровь. Ваш сын теперь полностью ваш. Со всеми его обещаниями, виноватыми взглядами и неумением сказать "нет".
А я еду на рыбалку.
С человеком, который не считает меня своей собственностью.
И это лучшее, что могло быть.
Если понравилось, поставьте лайк, напишите коммент и подпишитесь!