— Убери его. Не суй мне в лицо, — Зинаида Павловна брезгливо отстранилась, будто ей предложили подержать грязную тряпку, а не трехмесячного внука. — Я этих экспериментов не признаю.
Вера застыла с протянутым ребенком на руках. В комнате повисла тяжелая тишина, нарушаемая только сопением маленького Миши.
— Мам, ты что несешь? — Лёша, муж Веры, побледнел. — Это твой внук.
— Мои внуки — от Костика и Наташи. Там всё как у людей, по-божески, — отчеканила свекровь, поправляя прическу перед зеркалом. — А это... из пробирки. Ненастоящий он. Души в нём нет, одна химия.
Этот разговор стал точкой невозврата, но началось всё гораздо раньше.
Пять лет Вера и Лёша жили в аду надежд и разочарований. Три неудачных попытки ЭКО, сотни уколов в живот, которые Вера делала сама в ванной, чтобы не пугать мужа, кредиты на процедуры. Свекрови не говорили — берегли нервы. Зинаида Павловна, женщина властная и громкая, признавала только старшего сына, Костю. У того всё шло «как положено»: свадьба сразу после института, двое детей-погодок, ипотека, закрытая с помощью родителей. Лёша же был для матери вечным «недо...»: не так зарабатывает, не ту жену выбрал, детей родить не могут.
Четвертая попытка стала последней ставкой.
— Верунь, если нет — значит, будем жить для себя, — сказал Лёша, когда они ехали на подсадку. У него дрожали руки на руле.
Но через две недели тест показал две полоски. А через девять месяцев родился Мишка — крепкий, горластый, с ямочкой на подбородке, точь-в-точь как у Лёши.
Счастливый отец не удержался. На одном из семейных обедов, когда Зинаида Павловна в очередной раз начала нахваливать детей старшего сына, Лёша ляпнул:
— Наш Мишка тоже богатырь, врачи говорят — для ЭКО вообще уникальные показатели!
Веру как током ударило. Она увидела, как изменилось лицо свекрови.
— ЭКО? — переспросила та ледяным тоном. — Так вы его... искусственно сделали? В банке намешали?
С того дня Мишка стал для бабушки невидимкой. Она приезжала в гости, но никогда не брала малыша на руки. Демонстративно дарила дорогие игрушки детям Кости, а Мише привозила дежурную погремушку «на отвяжись».
— Боится привыкнуть, — оправдывал мать Лёша, но в глазах у него стояла боль.
Развязка наступила на юбилее свёкра. Павлу Андреевичу исполнялось семьдесят. Собралась вся родня: шумный дядя Гриша из Ростова, тетушки, кузины. Стол ломился от домашнего холодца и пирогов — Зинаида Павловна обожала показать себя идеальной хозяйкой.
Мишке исполнилось восемь месяцев. Он сидел в стульчике, пускал пузыри и улыбался беззубым ртом.
— Паш, смотри, как он на тебя похож! — громко сказала Вера, пытаясь разрядить обстановку. — Твой разрез глаз.
Павел Андреевич, молчаливый и спокойный мужчина, впервые за вечер улыбнулся и потянулся к внуку.
— Не выдумывай, Вера, — резко оборвала свекровь. — Ничего там нашего нет. От осинки не родятся апельсинки, а тут вообще непонятно, чей материал врачи подлили.
За столом стало тихо. Лёша сжал вилку так, что побелели костяшки.
— Зина, прекрати, — тихо, но веско сказал Павел Андреевич.
— А что я такого сказала? Правду говорю! Кровь — не водица, её в пробирке не синтезируешь! Вон, на Костика посмотри — вылитый ты в молодости, сразу видно — порода!
Дядя Гриша, брат Зинаиды, уже изрядно разгоряченный коньяком, вдруг хохотнул:
— Ой, Зинка, насмешила! На Пашку он похож... Ага, как же. На Славку-Длинного он похож, с которым ты в семьдесят девятом в Гаграх крутила, пока Пашка в армии дослуживал!
Звон упавшей вилки прозвучал как выстрел.
— Ты что несешь, пьянь? — взвизгнула Зинаида Павловна, мгновенно покрываясь красными пятнами.
— А чего я несу? — обиделся Гриша. — Я ж тогда дембельнулся раньше Пашки, всё видел. Ты с этим баскетболистом всё лето не расставалась. А потом Пашка вернулся, вы через месяц в ЗАГС побежали, типа «недоношенный» семимесячный родился. Ага, четыре двести весом!
Костя, сидевший во главе стола рядом с отцом, медленно опустил рюмку. Ему было сорок шесть, он был высоким, черноволосым — совсем не похожим на коренастого русоволосого Павла Андреевича. Все привыкли считать, что он пошел в «дальнюю родню».
— Гриша, заткнись! — заорала Зинаида.
— Зина, — голос Павла Андреевича прозвучал страшно. Он не кричал, но от этого тона всем стало холодно. — Это правда?
Свекровь заметалась глазами по гостям, ища поддержки, но натыкалась только на шокированные взгляды.
— Паша, ну дело молодое было... Ты же сам писал, что задерживаешься... А он проходу не давал... Но Костик твой! Я его как родного растила!
— Значит, не мой, — Павел Андреевич тяжело встал. Он посмотрел на старшего, любимого сына, которого всю жизнь тянул, учил, которому купил квартиру. Потом перевел взгляд на Лёшу — младшего, вечно «второго сорта», и на его «пробирочного» Мишку.
— Лёшка, — сказал он хрипло. — Дай-ка мне внука.
Вера дрожащими руками передала ребенка. Дед прижал Мишку к груди. Малыш ухватил его за нос и радостно загулил.
— Вот этот — точно наш, — сказал Павел Андреевич, глядя на жену с таким презрением, что та сжалась. — А пробирка, Зина... Чище она, чем твоя «натуральная» грязь.
Праздник закончился мгновенно. Гости расходились в гробовом молчании. В прихожей Зинаида Павловна, рыдая, вдруг набросилась на Веру:
— Это ты виновата! Ведьма! Пришла со своим выродком, семью разбила! Если бы вы не приехали, Гришка бы не вспомнил!
Лёша молча заслонил жену плечом, взял отца под руку:
— Пап, поехали к нам. Места мало, но переночуешь.
— Поеду, сынок. К тебе — поеду.
***
Они ехали домой по ночному городу. Мишка спал в автокресле. На заднем сиденье дремал постаревший за один вечер отец.
— Лёш, — шепотом спросила Вера. — А Костя... он теперь как?
— Не знаю, Вер. Но мне его даже жаль. Он всю жизнь был маминым любимчиком, «настоящим». А оказался...
Лёша посмотрел в зеркало заднего вида на сына.
— Знаешь, мне всё равно, как Мишка появился. Главное, что в нём лжи нет. Ни капли.