Сидел Иван на завалинке, курил, смотрел в небо. Лето клонилось к закату — уже не жарко, но ещё и не холодно, такая вот золотая середина. Ветер листья шевелит, птицы перекликаются, а в голове у Ивана — ни мысли, ни тревоги. Просто сидит и смотрит.
Вдруг словно сквозняк по душе прошёл. Что;то пролетело, невидимое, неслышное, но ощутимое. Иван даже голову приподнял, будто хотел разглядеть, что это было.
— Что это? — вслух спросил он, сам не зная у кого.
А в ответ — только шелест листвы и далёкий лай собаки.
Иван затянулся, выдохнул дым, прищурился. И вдруг понял: год. Пролетел ещё один год. Так же незаметно, как эта неведомая тень в небе.
Вспомнил, как весной сажал картошку, как летом косил траву, как в июле внучка приезжала — смеялась, бегала по огороду, а он ей ягоды собирал. Всё это было будто вчера, а уже — осень на носу.
— Вот ведь… — пробормотал Иван. — Каждый год так. Пролетает, и не заметишь.
Он потушил окурок, встал, потянулся. Пора было идти в дом — жена уже, наверное, ужин готовит, ворчит, что он опять засиделся.
Но прежде чем уйти, Иван ещё раз взглянул в небо. Там, где пролетело то невидимое, теперь плыли облака — медленные, спокойные, как сама жизнь.
— Ну и ладно, — сказал он. — Пусть летит. Главное — чтобы мы тут, на земле, не забыли жить.
И пошёл домой.
Зашёл Иван в дом, а жена, Марья, уже стол накрывает. Видит его — брови сдвинула:
— Опять на завалинке засел? Всё остыло давно.
— Да я… — начал было Иван, но махнул рукой. — Ладно, пойду руки помою.
Пока мыл под рукомойником, всё думал: как ей сказать;то про это «пролетело»? Да и надо ли? Она ведь сразу: «Опять ты со своими выдумками! Лучше бы дров на зиму заготовил».
Сели за стол. Щи ароматные, с капустой, пар от них поднимается, в доме тепло, уютно. Марья молча ложку в руку берёт, глядит на него испытующе.
— Ты чего такой задумчивый? — не выдержала.
Иван помешал щи, поднял глаза:
— Марья, ты когда последний раз замечала, как год пролетает?
Та даже ложку опустила:
— Что за вопросы? Год как год. Работа, дом, огород…
— Вот именно! — перебил Иван. — Всё одно и то же, а он — раз! — и нету. Как птица пронеслась, только след в небе остался.
Марья вздохнула, снова взялась за ложку:
— Ты бы лучше о деле думал. В сарае крыша подтекает, а ты о небесах…
Иван не обиделся. Знает: она не со зла. Просто у неё всё по порядку, всё по делу. А у него — вот так, вдруг накатит, задумается о чём;то незримом.
После ужина вышел на крыльцо. Луна уже высоко, звёзды рассыпаны по небу, как пшено. Тихо. Только сверчки стрекочут да где;то вдали собака брешет.
«Может, и правда — зря я? — подумал Иван. — Живут люди, дела делают, а я о каком;то „пролетевшем“ думаю».
Но тут же сам себе возразил: «А если не думать — так и жизнь мимо пронесётся, как тот год. Будешь потом оглядываться — а там пустота».
В доме заскрипела половица — Марья ходит, прибирает. Иван улыбнулся. Вот она — жизнь. Не в небесах, не в невидимых тенях, а здесь: в тепле печки, в запахе щей, в ворчании жены, которая просто заботится.
«Ладно, — решил он. — Пусть год летит. А мы тут, на земле, будем жить. И замечать. Хоть иногда».
Закрыл дверь, зашёл в дом. Марья уже в кровати, книгу читает.
— Свет потуши, — сказала негромко.
Иван выключил лампу, улёгся. В темноте слышно, как она переворачивает подушку.
— Марья… — тихо позвал он.
— Чего?
— Спасибо тебе.
Она помолчала, потом спросила уже мягче:
— За что?
— За то, что ты есть. За то, что всё это — наше.
Марья ничего не ответила, только подвинулась ближе, прижалась плечом. И этого было достаточно.
А за окном, в бескрайнем ночном небе, продолжал свой полёт ещё один год — невидимый, неслышный, но такой ощутимый для тех, кто умеет замечать.