Возвращение начиналось с прощания.
Наш кокон больше не был клеткой. Он стал яйцом, из которого предстояло вылупиться чему-то новому. Лиза аккуратно, слой за слоем, начала сворачивать золотые нити, не разрывая их, а возвращая энергию обратно в артефакты. Каждый предмет на столе — карта, сонник, фотография — гудел тихим, благодарным звоном. Она бережно переводила связи в спящий режим, сохраняя узор.
Артем работал с резонатором, перенаправляя его функцию с поддержания стабильности на создание импульса — звукового копья, которое должно было пронзить границу между разломом и реальностью в нужной точке, создав временный шлюз.
— Нам нужно найти слабое место, — бормотал он, сверяясь с координатами Виктора Павловича. — Шов. И проскользнуть в него.
Максим стоял в центре комнаты. Его просили не генерировать энергию, а слушать. Чувствовать эхо разлома, его ритм. Он был нашей живой камертонной вилкой. Закрыв глаза, он едва заметно раскачивался в такт медленным, глубоким пульсациям пространства вокруг.
Я закончил последнюю фразу. Не для разлома, а для нас. Простое утверждение, точка сборки.
«Мы выходим не для войны. Мы выходим, чтобы говорить. И мы вернёмся».
Слова повисли в воздухе кокона, став частью его атмосферы. Обетом.
Астра наблюдала. Её форма сегодня была почти невидима — лишь лёгкая рябь на внутренней поверхности пузыря, мерцание, подобное звёздной пыли.
«Он отпустит вас, — прозвучал её голос, лишённый привычных интонаций. — Потому что вы пообещали вернуться. Он понимает обещания. Это первое абстрактное понятие, которое он усвоил полностью. Не причиняйте ему боли. И не позволяйте другим это сделать».
— Мы не позволим, — ответил я вслух, и это прозвучало как клятва.
Артем поднял руку.
— Готов. Нашёл точку выхода. Это… Это состояние. Готовность. Нужно синхронизироваться.
Мы замкнули круг. Ладони Лизы лёгкими, тёплыми касаниями соединили наши плечи. Артем выставил вперёд резонатор, его экран показывал плывущий, плавный синусоидальный узор. Максим выдохнул, и едва уловимая дрожь, волна резонанса, пошла от него сквозь всех нас, выравнивая частоты.
Я закрыл глаза. И увидел тот самый каркас города — сияющий, израненный. И тонкую, почти невидимую нить, идущую от него вдаль, к чему-то тяжёлому, холодному, геометрически правильному. К Ядру подавления. Нить была чёрной и колючей, как колючая проволока. Это и был шов. Место насильственного сшивания.
Мы пошли за этой нитью.
Кокон растворился, как утренний туман под солнцем. Не было падения, толчка, головокружения. Был плавный, но неумолимый переход из состояния «внутри» в состояние «снаружи».
Реальность вернулась всеми своими грубыми красками, запахами и звуками. Мы стояли на бетонном полу того же заброшенного цеха, откуда начинали погружение. Тот же мусор, те же ржавые балки. Но всё было иным. Воздух не просто пах сыростью и пылью. Он был наполнен тихими, фантомными эхо — отголосками тысяч рабочих дней, краткими вспышками усталости, триумфа, разочарования. Место говорило с нами на языке остаточных впечатлений. Это было подавляюще. После чёткой, почти стерильной «грамматики» разлома, наш мир казался кричащим, хаотичным базаром чувств.
Лиза пошатнулась, и Артем поддержал её.
— Всё в порядке, — прошептала она. — Просто… громко. Очень громко.
Максим сжал кулаки, но не от гнева. Он словно прислушивался, а его дар, обычно рвущийся наружу, теперь работал как чувствительная антенна, улавливая и гася посторонние эмоциональные всплески вокруг нас.
Мы были прежними, но наше восприятие изменилось навсегда. Мы научились видеть не вещи, а их истории, их связи. И теперь эта паутина была повсюду.
По данным Виктора Павловича, Ядро подавления находилось в старом, законсервированном командном бункере времён холодной войны на самой окраине города, там, где городская ткань истончалась, переходя в промзону и пустыри.
Мы шли туда, избегая людных мест. Город, пропущенный через призму нового восприятия, был мучителен и прекрасен. Каждый дом был не просто зданием, а слоёным пирогом из жизней. Здесь кто-то радовался первому дню на новой работе. Там — долго и безнадёжно болел. Вон из того окна когда-то выбросились. А под этим деревом впервые поцеловались. Это был не дар читать мысли. Это было видение эмоциональных отпечатков, оставленных во времени, как копоть на стене.
— Как они могут жить в этом, не сходя с ума? — тихо спросил Артем, содрогаясь от очередной волны чужого, забытого горя, вмороженного в асфальт перекрёстка.
— Они не видят, — так же тихо ответила Лиза. — Они чувствуют краем души и тут же забывают. Защитный механизм.
Я молчал. Я чувствовал то же. Но также чувствовал и нечто иное. Тонкие, золотистые нити, тянущиеся от нас обратно, вглубь города, к тому месту, где остался разлом. Связь не порвалась. Она лишь растянулась, стала длиннее и тоньше. И где-то на другом её конце была Астра, держащая эту нить и наблюдающая за нашим продвижением.
Бункер оказался именно там, куда указывали координаты. Снаружи — невзрачный холм, поросший бурьяном, и заваренные стальные двери, покрытые граффити. Ни охраны, ни табличек. Место выглядело абсолютно заброшенным.
Но для наших новых чувств оно было похоже на гнойник. Из-под земли сочилось тяжёлое, вязкое излучение, пропитанное страхом и агрессией. Здесь не просто подавляли аномалию. Здесь её ненавидели. Боялись. И эта ненависть за десятилетия впиталась в бетон и металл, стала частью конструкции.
Артем запустил сканер.
— Активно. Глубоко. И… есть биологические сигнатуры. Что-то… привязанное к месту. Охранники, о которых говорил Виктор Павлович.
Лиза коснулась заваренных дверей. Её пальцы скользнули по ржавой стали, и она поморщилась.
— Боль. Здесь много боли. Старой, законсервированной. Это… как бы больной орган «Синтеза». Они вырастили его из собственного страха.
Максим шагнул вперёд.
— Значит, нужно... Нужно… исцелить точку входа.
Он посмотрел на меня. Все посмотрели.
Я понял. Наше первое испытание. Первое применение новой грамматики не к чистому разуму разлома, а к заражённому, искажённому сознанию системы. Мы должны были достучаться.
Я достал кусок мела, валявшийся в мусоре. Присел перед массивными дверями. И на ржавой стали начал выводить простые, детские символы. Круг. Волнистую линию. Спираль. Знаки света, воды, роста. Артем направлял на них чистый, успокаивающий тон. Лиза проецировала в них тепло и ощущение безопасности. Максим стабилизировал энергию, делая её текучей, как ручей.
Мы не атаковали защиту. Мы предлагали ей иной паттерн. Иной способ бытия.
Сталь под мелком начала тихо петь. Ржавчина осыпалась, обнажая чистый металл, на котором проступили… жилы. Словно дверь была окаменевшей плотью. И эти жилы начали пульсировать в такт нашему ритму.
С громким, вздыхающим звуком, массивные створки отъехали в стороны, открывая тёмный, уходящий вниз проход. Запах озона, пыли и чего-то сладковато-гнилостного ударил в лицо.
Мы обменялись взглядами. Это сработало. Но то, что ждало внизу оказалось вратами. В самое сердце страха «Синтеза».
И мы шагнули внутрь.