Начало рассказа
Глава 9. Чужая кровь
Февраль выдался мягким. Снег подтаивал на крышах, с карнизов свисали сосульки, капель стучала по подоконникам.
Нина собирала вещи.
Немного — чемодан да узел. Одежда, документы, фотография Ивана в рамке. Всё остальное — здесь останется. В этом доме, в этом городе.
Колька сидел на койке, смотрел.
— Тётя, а почему мы уезжаем?
— Потому что здесь нам больше нечего делать, Колька.
— А больница?
— Больницу другие примут. Молодые врачи приедут, фельдшеры. Война ещё идёт — людей нужно много.
Мальчик помолчал. Потом спросил:
— А куда мы едем?
— В Саратов. Там госпиталь большой, руки нужны. Алёша договорился.
Колька кивнул. Серьёзно, по-взрослому.
— Алёша с нами поедет?
— Нет. — Голос дрогнул, но только на мгновение. — Его на фронт отзывают. Завтра.
Тишина.
— Он вернётся?
— Обещал.
— Тогда вернётся. — Колька встал, взял узел. — Он всегда выполняет обещания.
Последний вечер.
Сидели втроём в маленькой комнате — Нина, Колька, Алёша. На столе — чай, хлеб, кусочек сахара. Роскошь по нынешним временам.
За окном темнело. Где-то далеко, на западе, гремела канонада — фронт ушёл, но не исчез.
— Когда война кончится, — сказал Алёша, — я найду вас. Где бы вы ни были.
Нина посмотрела на него. Худой, обросший — побриться не успел. Глаза — серые, упрямые. Те самые, что смотрели на неё из подвала четыре месяца.
— А если не кончится?
— Кончится. Обязательно кончится. — Он взял её руку. — И тогда…
Не договорил. Но она поняла.
— Тогда — посмотрим, — сказала она. — Сначала — выживи.
— Выживу. Ради тебя.
Колька смотрел на них — внимательно, молча. Потом встал.
— Я спать пойду. Завтра рано вставать.
Ушёл в угол, лёг на свою койку. Отвернулся к стене.
Остались вдвоём.
— Нина…
— Алёша…
Заговорили одновременно. Замолчали. Улыбнулись.
— Ты первый.
— Нет, ты.
Тишина.
— Спасибо тебе, — сказала она наконец. — За всё. За то, что выжил. За то, что вернулся. За то, что спас меня.
— Это ты меня спасла.
— Мы друг друга.
Он наклонился. Поцеловал её — легко, осторожно. Первый раз.
Она не отстранилась.
— Я буду ждать, — сказала она. — Сколько нужно — столько буду.
— Два года. Может, три. Война долгая.
— Значит, два года. Или три. Или десять. Неважно.
Он сжал её руку. Крепко, до боли.
— Я вернусь. Обещаю.
Утро.
Вокзал Россоши — разбитый, закопчённый, но живой. Люди толпились на перроне — солдаты, беженцы, раненые. Поезда шли на восток, теплушки, товарные вагоны.
Нина стояла с чемоданом. Колька — рядом, узел за плечами.
Алёша — чуть поодаль. Форма, шинель, вещмешок. Ему — на запад, на фронт.
— Ну что, — сказал он. — Пора.
Кивнула.
Он подошёл к Кольке. Положил руку на плечо.
— Береги тётю, Николай. Ты теперь мужчина в семье.
— Сберегу, — сказал Колька. Голос серьёзный, взрослый. — Не сомневайтесь.
Алёша улыбнулся. Повернулся к Нине.
— До свидания, Нина Павловна.
— До свидания, Алексей Петрович.
Смотрели друг на друга. Долго, молча.
Потом он развернулся и пошёл — к своему поезду, на запад. Не оглянулся.
Нина смотрела ему вслед. Пока не скрылся в толпе.
Поезд на Саратов подали через час.
Теплушка, нары, буржуйка в углу. Люди набились плотно — женщины, дети, старики. Кто-то плакал, кто-то молился, кто-то молчал.
Нина нашла место у стены. Колька примостился рядом, прижался к ней.
— Тётя…
— Что, Колька?
— А мы вернёмся? Когда-нибудь? В Россошь?
Молчание.
За окном проплывал город. Знакомые улицы, дома, заборы. Площадь, где расстреливали. Колодец, где плевали в лицо. Больница, где она жила и работала.
Город, который она спасла.
Город, который её не простил.
— Не знаю, Колька, — сказала она. — Может быть. Когда-нибудь.
Но знала — не вернётся. Никогда.
Поезд набирал ход. Россошь уплывала назад, таяла в зимней дымке.
Закрыла глаза.
В вагоне было холодно. Буржуйка едва грела, сквозняк тянул из щелей.
Колька уснул, привалившись к её плечу. Дышал ровно, спокойно.
Смотрела в темноту.
Шесть месяцев. Шесть месяцев оккупации. Шесть месяцев страха, лжи, надежды.
Врачей расстреляли. Тихона Матвеича расстреляли. Заложников расстреляли.
А она — выжила.
Почему? За что?
Не знала. Может, никогда не узнает.
Но одно знала точно: всё, что делала, — делала правильно. Спасала людей. Своих и чужих. Врагов и друзей.
Чужая кровь? Нет. Не бывает чужой крови. Кровь у всех одинаковая — красная, тёплая, живая.
Фельдшер. Её дело — лечить. Всех.
И она лечила.
Поезд шёл на восток.
За окном мелькали станции, полустанки, разъезды. Разрушенные деревни, сожжённые города, воронки от бомб.
Война.
Ещё два года будет идти. Два года крови, смерти, страданий.
Но там, на востоке, — жизнь. Госпиталь, работа, люди, которым нужна помощь.
И Алёша — где-то там, на западе. Живой. Воюет. Ждёт.
Нина открыла глаза.
Колька спал. Лицо спокойное, детское. Во сне он казался совсем маленьким.
Тринадцать лет. Четырнадцать скоро. Связной. Герой. Её мальчик.
Её сын — теперь уже точно.
Обняла его, прижала к себе.
— Всё будет хорошо, — прошептала. — Всё будет хорошо.
Поезд шёл на восток.
Навстречу рассвету.
Эпилог
Нина Павловна Савченко после войны работала фельдшером в военном госпитале Саратова, затем — в районной больнице Саратовской области.
В 1946 году вышла замуж за Алексея Петровича Гордеева, бывшего разведчика, демобилизовавшегося в звании капитана. Вместе они вырастили троих детей — двух дочерей и сына.
Николай Савченко, её племянник, окончил медицинский институт и стал хирургом. Всю жизнь называл Нину Павловну мамой.
В Россошь Нина не вернулась никогда.
В 1965 году, к двадцатилетию Победы, по представлению бывшего партизанского командира Фёдора Кузьмича Черных она была награждена медалью «За отвагу» — за помощь партизанскому движению в период оккупации.
На церемонию награждения Нина Павловна не приехала. Медаль получил за неё муж.
Когда его спросили почему, он ответил:
— Она говорит, что не сделала ничего особенного. Просто лечила людей. Всех, кто приходил.
Нина Павловна Гордеева (Савченко) умерла в 1987 году, в возрасте семидесяти двух лет. Похоронена в Саратове.
На её могиле — простой памятник с надписью:
«Врач. Мать. Человек».
Конец.
Источник: Шесть месяцев и девять дней 9