Глава 1
Жара стояла такая, что куры попрятались под крыльцо, а собаки лежали в тени заборов, высунув языки. Пыль на главной улице Россоши не успевала оседать — по ней то и дело проезжали мотоциклы с колясками, грузовики, крытые брезентом, изредка — легковые автомобили с чёрными крестами на дверцах.
Нина Павловна Савченко стояла у окна больницы и смотрела на площадь. Третья неделя оккупации. Третья неделя нового порядка.
Позавчера на этой площади расстреляли главврача Семёна Яковлевича. Старик даже очки не успел снять. А вчера — Петра Ильича, хирурга, который двадцать лет резал аппендициты местным мужикам и принимал роды у их жён. Член партии с двадцать третьего года. Теперь — враг.
Она отвернулась от окна.
В коридоре было пусто и гулко. Из двадцати коек заняты три. Местные боятся приходить. Да и чем их лечить? Бинтов осталось на неделю, йода — на донышке, стрептоцида — горсть. Бинты уже стирают и кипятят по три раза, пока не расползаются в руках.
Баба Дуся, санитарка, мыла полы в дальнем конце коридора. Шестьдесят два года, больные ноги, а всё равно — каждый день с тряпкой. Клава, молоденькая, восемнадцать лет, сидела в процедурной и перематывала остатки марли в рулоны.
Три женщины на всю районную больницу.
В своём кабинете — бывшем кабинете Семёна Яковлевича — она села за стол. На столе лежала повестка. Жёлтая бумага, готический шрифт, внизу — печать с орлом.
«Явиться в комендатуру 28 июля 1942 года к 10:00».
Сегодня.
Часы показывали половину десятого. Пора.
Нина встала, одёрнула халат, проверила, на месте ли гребень в волосах. Руки не дрожали. Она давно научилась держать руки.
Комендатура располагалась в бывшем здании райисполкома — двухэтажном, кирпичном, с колоннами у входа. Теперь над крыльцом висел красный флаг с чёрной свастикой в белом круге. Часовой у двери скользнул по Нине равнодушным взглядом и кивнул — проходи.
В приёмной сидел переводчик. Нина его знала — до войны Митька Сидоренко работал счетоводом в заготконторе. Тихий был, незаметный. А теперь — полицай при комендатуре, переводчик, правая рука у немцев.
Сидоренко поднял голову, увидел Нину и ухмыльнулся.
— А, фельдшерица. Заходи, заходи. Герр комендант ждёт.
Он встал, одёрнул пиджак — тот же, что и до войны, только теперь на рукаве белая повязка с чёрными буквами — и открыл дверь в кабинет.
Комендант сидел за столом. Немолодой, грузный, с красным лицом и короткими седыми волосами. На столе перед ним лежала папка с бумагами.
Сидоренко что-то сказал по-немецки. Комендант кивнул, посмотрел на Нину.
Заговорил — отрывисто, резко. Сидоренко переводил, не глядя на неё:
— Господин комендант говорит, что в городе сложилась нехорошая ситуация с медициной. Врачей нет. Больница не работает. Местное население болеет, немецкие солдаты тоже болеют. Это непорядок.
Комендант снова что-то сказал. Сидоренко продолжил:
— Вы — единственный медик в городе. Господин комендант предлагает вам продолжить работу в больнице. Лечить местных. И лечить солдат германской армии. Лёгкие случаи — простуды, раны, вывихи. Тяжёлые случаи — в полевой госпиталь, это не ваше дело.
Молчание.
Взгляд в пол.
Комендант заговорил снова — теперь мягче, почти добродушно. Сидоренко перевёл:
— Взамен — больница продолжит работать. Будут поставки медикаментов. Бинты, йод, лекарства. Вас не тронут. Вашу семью не тронут.
Тишина.
Нина подняла глаза. Комендант смотрел на неё — выжидающе, спокойно. Он знал, что она согласится. Они оба это знали.
Сидоренко хмыкнул:
— Ну чего молчишь-то? Соглашайся, пока предлагают. А то ведь можно и по-другому решить вопрос. Семён Яковлевич вон тоже думал, что выбор есть…
Она посмотрела на него. Сидоренко отвёл глаза.
— Я согласна, — сказала она.
Комендант кивнул. Что-то черкнул в папке. Встал, подошёл к окну, давая понять, что разговор окончен.
Сидоренко проводил её до двери.
— Правильно сделала, Нина Павловна, — сказал он вполголоса. — Умная ты баба. Не то что некоторые…
На улице солнце било в глаза. Жара не спадала.
Она пошла к больнице — через площадь, мимо колодца. У колодца стояла соседка, Марфа Степановна, набирала воду. Увидела Нину, поставила ведро на край сруба.
Подошла ближе. Хотела кивнуть, поздороваться.
Марфа Степановна смотрела на неё молча. Потом медленно, демонстративно отвернулась. Подняла ведро. Пошла прочь. Не сказав ни слова.
У колодца было тихо. Только верёвка покачивалась на вороте.
Это было хуже, чем если бы ударила.
Вечером Нина сидела в своей комнате при больнице. Комната маленькая — койка, стол, табуретка, шкаф с бельём. На стене — фотография в рамке: молодой мужчина в военной форме, улыбается. Иван. Муж. Погиб под Смоленском в июне сорок первого. Тринадцать месяцев как вдова.
На койке, поджав под себя ноги, сидел Колька. Худой, вихрастый, тёмные глаза исподлобья. Тринадцать лет. Сын старшего брата. Брат с женой погибли в августе прошлого года — бомба попала в эшелон с эвакуированными где-то под Харьковом. С тех пор Колька живёт с ней.
Молчаливый. Упрямый. Взрослый не по годам.
— Тёть Нин… — Колька не поднимал глаз. — Это правда? Что ты… с немцами…
— Правда.
— Зачем?
Она села на табуретку напротив него. Посмотрела в лицо.
— Затем, Колька, что живые мы нужнее, чем мёртвые. Поняв?
Он не ответил. Отвернулся к стене.
— Семёна Яковлевича убили, — продолжила Нина. — Петра Ильича убили. Если я откажусь — убьют меня. И тебя заберут. Куда — не знаю. В Германию, может. На работы. Или просто… — она не договорила.
Колька молчал. Плечи напряжены, спина прямая.
— Я не предательница, — сказала Нина тихо. — Я выживаю. И тебя сберегу. Что бы ни было.
Он не повернулся.
Она встала. Вышла в коридор. Постояла у окна, глядя на тёмную улицу.
Потом вернулась в комнату. Колька лежал на койке лицом к стене. Притворялся, что спит.
Задула лампу. Легла на своё место — на узкий топчан у двери. Долго лежала в темноте, глядя в потолок.
Не заплакала. Она давно разучилась плакать.
Ночью, когда Колька уснул по-настоящему — она слышала по дыханию, — Нина встала. Тихо, чтобы не скрипнула половица.
Зажгла свечу. Присела у печки. Отодвинула кирпич в кладке — третий снизу, справа. За кирпичом была ниша. Маленькая, с кулак.
Из кармана халата вынула бумажный свёрток. Развернула. Два бинта, стерильных, в фабричной упаковке. Пузырёк йода. Пакетик стрептоцида.
Это из сегодняшней поставки. Немцы привезли медикаменты — сдержали слово. Ящик бинтов, три дюжины пузырьков йода, коробка сульфаниламидов. Всё записано, всё учтено.
Почти всё.
Спрятала свёрток в нишу. Задвинула кирпич на место. Проверила — не заметно. Хорошо.
Встала. Подошла к столу. Взяла корзину — обычную, плетёную, с такой на базар ходят. На дне корзины лежало старое тряпьё: рваная кофта, носки с дырками, обрезки материи. Переложила тряпьё, спрятала под него ещё один свёрток — тот, что лежал в нише с прошлой недели.
Завтра Колька понесёт корзину к Тихону Матвеичу, пасечнику за рекой. За мёдом. Крынку принесёт, глиняную, с воском сверху. Под воском — пустота. Туда влезает немного.
Тихон Матвеич знает, что делать дальше. Как — Нина не спрашивала. Не её дело. Чем меньше знаешь — тем лучше спишь. И тем меньше скажешь, если возьмут.
Она задула свечу. Подошла к стене, где висела фотография мужа. В темноте лица не видно, только белый прямоугольник рамки.
— Ты уж прости, Ваня, — прошептала Нина. — Я ж не просто так. Не просто…
Замолчала. Стояла, глядя в темноту.
Потом легла. Закрыла глаза.
За окном было тихо. Где-то далеко, за рекой, лаяла собака. Потом замолчала и она.
Нина лежала и думала о том, что будет завтра. И послезавтра. И через месяц. Думала о том, что война — это не только фронт, не только танки и самолёты. Война — это ещё и здесь. В маленьком городе на реке Чёрная Калитва. В больнице без врачей. В комнате, где спит чужой ребёнок, ставший своим.
Война — это выбор. Каждый день. Каждый час.
Она выбрала.
Правильно или нет — покажет время.
Утром Нина проснулась рано, ещё до рассвета. Колька спал — свернулся калачиком, подложив руку под щёку. Во сне он казался совсем маленьким. Беззащитным.
Нина тихо оделась. Вышла в коридор.
В больнице было пусто и прохладно. Баба Дуся ещё не пришла. Клава придёт к восьми.
В процедурной открыла шкаф с медикаментами. Пересчитала: бинты, йод, зелёнка, стрептоцид, аспирин. Всё на месте. Всё записано в журнал — честно, аккуратно, как положено.
Почти всё.
Закрыла шкаф. Вышла на крыльцо больницы.
Небо на востоке светлело. По улице прошёл патруль — двое немецких солдат, автоматы на груди. Не посмотрели в её сторону.
Она думала о том, что сегодня придут первые пациенты. Немецкие солдаты с мозолями, с расстройством желудка, с простудой. Она будет их лечить. Перевязывать. Давать таблетки.
И каждый раз, когда никто не видит, будет откладывать в сторону бинт, пузырёк, пакетик. Немного. Совсем немного. Так мало, что никто не заметит.
Пока не заметят.
Она знала, что рискует. Знала, что если поймают — расстреляют. Как Семёна Яковлевича. Как Петра Ильича.
И всё равно делала.
Потому что есть вещи, которые важнее страха. Важнее выживания. Есть вещи, за которые стоит умереть.
Вернулась в больницу. Надела халат. Поправила гребень в волосах.
Новый день начинался.
К полудню пришёл первый пациент — молодой итальянский солдат, альпийский стрелок из корпуса, что стоял в Россоши. Весёлый, смуглый, с усиками. Показал на горло — болит, говорить трудно.
Осмотрела. Ангина. Обычная, катаральная. Полоскания, тёплое питьё, постельный режим.
Итальянец не понимал по-русски, она не понимала по-итальянски. Объяснялись жестами. Он улыбался, кивал, благодарил — «grazie, grazie».
Ушёл.
После него — немец. Пожилой, унтер-офицер. Показал руку: на пальце — нарыв, загноился.
Вскрыла, вычистила, перевязала. Немец сидел молча, не морщился от боли. Кивнул на прощание. Ушёл.
Потом пришла местная — Глафира Петровна, соседка с Кооперативной улицы. Старая, согнутая, в чёрном платке. Давление скачет, голова болит, ноги отекают.
Давление высокое. Дала таблетку, велела лежать, не нервничать.
Глафира Петровна посмотрела на неё и сказала:
— Люди говорят, ты с немцами…
— Я лечу всех, кто приходит, — ответила Нина. — Тебя лечу. Их лечу. Болезни — они у всех одинаковые.
Старуха покачала головой:
— Ох, Нина, Нина… Не доведёт это до добра.
Ушла.
В процедурной стало тихо. Руки были спокойны.
Открыла шкаф. Достала пузырёк йода. Один из тех, что привезли вчера. Сунула в карман халата.
Закрыла шкаф.
Вечером отнесёт в комнату. Спрячет за кирпичом. Завтра Колька понесёт корзину к пасечнику.
Война продолжалась.
Источник: Шесть месяцев и девять дней