Снег валил из небесных глубин хлопьями. Притоптывая ногами, с лопатой в руках, он ходил возле машины. Снег облепил мех куртки, иней накрыл ресницы.
Это ж надо было – свернуть с трассы, а потом не вписаться в поворот! Его занесло совсем чуть-чуть, но задние колеса провалились в какую-то яму под сугробом. Пришлось брать лопату разгребать, разбираться – что там?
Уже вечерело, снег шел, как будто кто-то там наверху перевернул всю оставшуюся до конца зимы лоханку. Иногда казалось, что снег летит снизу вверх, или, что перед тобой висит застывшая невесомая пелена.
Он уж понял, что сам их этой ямы не выскочит, а троса в машине не оказалось. Уже подлетала с плавного разворота иномарка, в ней – женщина-водитель. Но и у нее не оказалось троса.
– Вызвать Вам спасателей?
– Нет-нет. Сейчас кто-нить дёрнет. Спасибо. Не надо, я – сам ...
Она пожала плечами и уехала. Он очень надеялся, что звонить она никуда не станет. Иначе – жди беды.
Он замёрз, забрался в машину, завел мотор – надо было согреться. Проверил бензин. Много. Главное, чтоб аккумулятор не сдох. Он смотрел на дорогу, ждал помощь. Видимость – ноль. Не пропустить бы.
Увидел автобус, выскочил. Но то ли он не успел, то ль водитель его не увидел – промчал мимо. Снег...
Ещё с утра такого снегопада не было. Машину он взял у друга. Не до проверки наличия троса было ему тогда. Заправился и рванул почти за тыщу километров. Рванул, потому что очень важно было это.
Он сам позвонил отцу с левого телефона, а если б не позвонил – сидел бы сейчас в съемной "хате" на восьмом этаже в тепле и уюте. Еда – на заказ. Там он сидел уже почти месяц.
Но вот вышел на улицу и позвонил... не сдержался.
– Бать, это я...
По ту сторону – тишина.
– Бать, слышишь? Я сказать хочу – вы там не слушайте никого. Я все улажу и приеду. Слышишь?
– Слышу, – отец буркнул.
– Матери скажи – пусть не волнуется. Наговоры это. Нормально у меня все: жив, здоров и даже весел, – как мог напускал в голос он оптимизма.
– Ударило ее.
– Что?
– Упала. Как менты пришли, так и ... Скорая тогда увезла, а теперь уж дома. Вернули.
– Что... , – ему казалось, что сердце его на секунды остановилось.
– Спасибо тебе, сынок, – обречённо и тихо.
– Бать, я приеду. Я приеду скоро. Она ... она говорить может? Дай ей трубку.
– Какое... Понимает, видит ещё, но говорить... Нет. Но тебя очень ждёт, мы ж не дозвонились тебе тогда. Не верит она, что так всё, – он вздохнул, – В общем, иди ты в ж... , Сашка. Доигрался!
Отец отключился, а Александр смотрел на трубку. Он втянул носом холодный воздух, колени задрожали, он сел на ступени какого-то старого крыльца на улице. Отголосок навеки утраченного коснулся его души, из глаз хлынули слезы.
Нет, меньше всего он хотел, чтоб дела его последние затронули их – мамку и отца.
Мама... Он собирался исчезнуть, перестать существовать для всех, но только не для них. Вот сегодня и хотел сказать прощальные слова, объяснить, что он останется телесно невредимым, живущим далеко, исчезнет из этой жизни надолго, но не навсегда и, конечно, не для них.
Перед глазами стояло лицо мамы. Как же так? Ударило? Меж ним и мамой всегда была особая связь. Отец – это другое, а вот мама... Он ощущал сейчас бескрайнюю нежность, в которой растворялись все опасности и тревоги последних дней.
И он решил. Встал, разобрал телефон, забросил в сугроб, в занесённый кустарник. Телефонов у него было несколько. Он давно все продумал, но теперь планы менялись.
Он должен был увидеть маму и отца. Показать себя – успокоить их. А уж потом можно и исчезать. Левый паспорт уже ждал, большие деньги надёжно припрятаны. Его ждёт безбедная жизнь вдали от родины.
Он грелся в машине, смотрел сквозь пелену снега на дорогу и вспоминал события последних дней. Жалеть ему было не о ком. С женой давно развелся, сына видел редко, а женщина с которой жил последние шесть лет – всего лишь женщина. Любимой так и не стала. Да и она его не любила, просто обоим удобно было жить вместе.
Жалеть не о ком. Сын – школьник. Что он понимает? А вот родители ...
Хлопья кружились в воздухе и плавными движениями покрывали мысли. Он всегда был одаренным. Школа, универ... Математик. Всегда бежал, спешил, стремился быть впереди, держать все под контролем. И при этом пропустил что-то главное – тихий пейзаж жизни, который отдалился от него. И решился на поступок неординарный, впрочем, как и он сам. Чтоб изменить свою жизнь резко и кардинально.
Осталось совсем немного. Уехать ... Но этот звонок изменил ход событий. А этот снег, как будто специально встал стеной меж ним и последним его делом здесь.
А так нужно проститься с матерью! Так нужно ...
Покачиваясь на ледяных рытвинах на дороге скользнула черная Хонда. Александр выскочил, замахал, но машина уже подруливала к нему.
Вышел водитель. Серо-синяя куртка, цигейковый ворот, капюшон ... Полицейский!
– Дёрнуть?
–Да-а... Сел в.
Александр напрягся, даже ладошки вспотели. Рядом с водителем в машине – немолодая женщина в пуховом платке. Ага... Значит не при исполнении. Главное – спокойствие.
Александр за эти дни отпустил бороду, даже если этот капитан видел сводки, узнать его нелегко. Да ещё и снег разделяет их пеленой.
Полицейский доставал трос. А Александр взялся за лопату – разгребал. Достал лопату и полицейский. Поразгребали вместе.
– Спасибо, – благодарил Александр.
– А Вы куда? – спросил полицейский, отбрасывая снег.
– В Киржач, – соврал Саша.
– Аа. А мы в Леденёво. Это рядом тут поселок. Мать из больницы везу. Полдня выписку ждали, и вот – попали в самый снег...
–Выздоровела?
– Даа... Как сказать... Относительно. Возраст у них.
– А я тоже к матери, – почему-то захотелось сказать, – Заболела. Инсульт стукнул.
– Ого! Плохо это. Давно не были?
–Давно-о... Лет шесть. Лишь бы успеть ...
Полицейский оказался совсем рядом с ним, разогнулся, посмотрел прямо в лицо. Александр быстро наклонился, полез лопатой под задние колеса.
Узнал?
Почему он молчит? Неужели, узнал... И что? Что он сделает ему один тут, на заснеженной дороге?
Александр озирался, уже думал, куда рвануть, если что. Кругом снег – далеко без лыж не убежишь. В машине лежал портфель с деньгами и документами. Его надо забрать ...
– Жаль их. Стареют... , – после паузы со вздохом проговорил полицейский, –Хорошо, чтоб успели Вы. Для всех важно – и для матери, и для Вас.
– Угу..., – только и пробормотал Александр.
Он так и не понял, узнал ли его мент. Проваливаясь в снег, тот пошел за тросом. Саша следил, но тот взял только трос, прицепились, побуксовали совсем немного и выехали.
Водитель скрутил трос. Нужно было отблагодарить. Саша снял варежку, протянул руку.
– Спасибо. Пусть мать Ваша поправляется, – сказал Александр, глядя на женщину в машине, она так ласково махнула ему рукой и улыбнулась.
Под стеклом номер телефона, какие оставляют на стоянках, и имя – тезка, тоже Александр.
– И Ваша, чтоб выздоровела, – держал он руку Александра, – Вам обязательно нужно было к ней поехать. Даже несмотря на ... несмотря на снег, – взгляд крепких понимающих глаз из-под капюшона.
И тут Александр ясно понял –он его узнал. Как-то инерционно и не отдавая ещё себе никаких отчетов, вдруг зачем-то сказал:
– А мы – тезки. Я тоже Александр.
А в машине паспорт совсем на другое имя. Полицейский взглянул на него ещё раз очень серьезно, когда закрывал дверцу машины. Машина тронулась.
Снег летел, жадно поедая земные пространства. Александр понимал, что теперь его могут остановить на любом посту, но упрямо продолжал двигаться вперёд. Машину бросать он не хотел, обещал товарищу вернуть, да и на душе стало отчего-то совсем скверно.
Этот полицейский и его мать стояли перед глазами. Спокойное красивое лицо женщины с чуть обвисшими на платок щеками. Она смотрела на сына глазами, полными гордости и внутреннего спокойствия. Она была рядом с ним, и в этом заснеженном пространстве ничего ей рядом с сыном не было страшно. Словно владела она документом, заверенным самыми верными печатями – рядом сын. И не купить такой документ ни за какие деньги.
А что почувствовала его мать, когда сообщили ей, что сын ее –вор? Что скрывается, что – в розыске. Какую ж внутреннюю пустоту ощутила, что хватил ее сразу удар?!
И теперь... И теперь с этим ей жить, если, конечно, жить сможет. Сын – в бегах, в вечном розыске.
Он надавил на газ. Нет, не будет он менять машину, бегать как заяц. Главное – доехать до родного дома. Главное, чтоб мать его дождалась.
Он всего лишь хотел жить хорошо. Он всегда ненавидел тех, которым ни за что перепадало много, и презирал тех, которые получали жалкие крохи за тот же труд. Собрать все деньги, которые имел человек за всю жизнь и поделить эту сумму на срок его жизни – вот и будет подлинная стоимость человека.
Он считал, что заслуживал большего. С его-то математическим умом! А раз есть ум, есть невероятные экономические способности, значит грех этим не воспользоваться.
Все гениальное - просто. И схема его была проста. Он и не думал, что она сработает настолько продуктивно. А она... Ох, какие большие деньги начала приносить его схема. Она была гениальна! Надо было остановиться, а он не смог...
Снег немного утих, улучшилась видимость. Он выехал на трассу. Это последний участок дороги, который никак не объедешь в такие снега. Моргание фарами встречных машин – впереди пост. Он увидел это уже поздновато, пост увидел. Свернул к заправке, заправил машину, поглядывая из-под капюшона на сотрудников поста и стараясь не попадать лицом в висящие здесь камеры.
Зашёл внутрь здания, взял в автомате кофе. Ему нужно было пересидеть. Вот только инспекторы поста запросто могли прийти сюда, проверить стоящие на стоянке машины.
Возможно, это ищут его. Если тот полицейский Александр его узнал, значит сообщил номера машины. И опять обострился страх, желание скрыться, какое-то звериное желание – вкопаться в землю и исчезнуть.
Он сидел спиной к стойке, боком к двери. И тут в стеклянные двери вошёл один из инспекторов.
– Тань, давай четыре кофе и булки четыре.
– Опять? Вам долго что ли ещё тут стоять? Такой снежище! – сотрудница заправки наливала кофе.
– Да уж, погодка. К Егорьевке поедем теперь. С собой заверни. Там ведь нету ничего, и превратимся мы в снеговиков с полосатой палочкой.
Они ещё поговорили, инспектор ушел, а Александр выдохнул и взял ещё кофе. Надо было переждать. Выезжал с осторожностью, поста уже не было.
Егорьевка была по дороге в Киржач. Неужели и правда его ищут? Но он ехал в другую сторону.
Проселочные дороги были расчищены, но все равно пришлось ехать медленно. Уже совсем стемнело. Вот и знакомая площадь, вся в рытвинах. Понастроили много новых ларьков, красочный супермаркет. Он оглядывался и думал о том, что всё здесь изменилось, пока он носился по жизни.
К дому на машине подъезжать было нельзя. Он остановился на стоянке возле церкви. Взял портфель, хлопнул дверцей.
Обогнул угол церкви. Взглянув на высокую стройную колокольню, он вспомнил как в детстве с пацанами взбирались они по расшатанной лестнице ещё полуразвалившейся невосстановленной этой церкви. Распугивали там голубей в узких кельях, смотрели сверху на крыши домов среди тёмной зелени садов, на розовый отсвет заката. Впереди у них была целая жизнь – такая загадочная и манящая.
Он свернул в проулок, задами пробрался мимо огородов по глубокому снегу, оставляя за собою неизбежные глубокие следы. Забор в его доме был всё тот же. Он быстро нашёл знакомую отодвигающуюся доску, сдвинул её в сторону и залез во двор.
Проваливаясь в сугробе, пошёл через огород. Казалось что здесь было всё так же. Те же яблони, сарай с занесенными снегом досками, та же бочка, расчищенная кем-то от снега. От бочки к дому вели следы. Отцовские...
Стало не по себе: вот ведь, и в собственный родительский двор пробирается, как вор.
Окна дома нелюдимо глядели на заснеженный двор. Двор не был расчищен, только чуток у крыльца, и узкая, полузасыпанная тропинка до калитки. Плохой знак –всегда отец чистил двор от снега дочиста.
Злой на самого себя постучал он в дверь довольно громко. Шарканье, скрип... Дверь открыл старик-отец. Он сразу узнал сына. Дёрнул дверь, словно желаю закрыть её и спрятаться в доме, как будто не хотел поверить в увиденное. Но Александр уронил портфель, шагнул к отцу.
– Здорово, бать. Примешь?
Отец молча отступил назад, теребя рукой пуговицу меховой жилетки.
– Бать, давай обнимемся что ли, – сказал Саша и протянул вперёд руки.
Старик послушно подошёл и ткнулся, заколотился головою в плечо сына. Александр обхватил руками голову отца и торопливо жадно начал целовать его в лысую макушку, во впалые виски, над которыми развивались седые клочки волос.
– Ладно, бать, ладно. Чего ты? Вишь, дома я. Хорошо всё.
Внезапно они друг от друга отступили. Отец снял тряпку с веревки у печи, высморкался. Александр, поглядывая на него, сел на скамью, начал снимать сапоги, разделся. Внутри встал ком, да так никуда и не уходил.
– Мама-то где? –спросил грудным голосом.
Отец молча махнул рукой на комнату.
Тут было темно. Кисловатый запах ударил ему в нос. Он заглянул в спальню – мать лежала в постели. Бледное лицо её едва было различить на светлой подушке. Светлые пряди волос разметались. Глаза были открыты, смотрели пристально, не мигая, казалось, прямо на него.
Саша нажал на выключатель, упал перед койкой на колени, взял в руки холодную руку матери.
– Мам, мам! Я дома. Это я, Саша. Я приехал, слышишь? Ты прости меня ...
Он посмотрел ей в лицо. Глаза ее по-прежнему смотрели на дверь. Он вдруг понял – она не слышит его, и, наверное, не видит. В тёмном взгляде её не было ни радости, ни боли, ни смятения. Но глаза не были и мертвы, в них равнодушно теплилась неосмысленная жизнь.
Александр оглянулся на отца.
– Поздно уже, – сказал тот.
– Поздно?
Александра замер, устало сгорбился над безмолвным и неподвижным телом матери, поправил ее волосы.
– Мам, прости ...
– Пошли, чаю выпьешь. Она все равно не слышит, – звал отец.
Отец спросил, не хочет ли он есть, Саша покачал головой – не хочет. Вообще-то он не ел всю дорогу, но сейчас, ночью, рядом с больной мамой и удрученным отцом, вообще ничего не хотелось.
Они пили чай, Саша размачивал в нем сухарь, как в детстве. Родителям он изредка отправлял деньги, но в доме ничего не изменилось. Даже клеёнка белая с вишнями на столе, казалось – та же. О ней и спросил.
– А клеёнка та же, да?
– Так мать же экономила всё. Целый рулон с автолавки тогда взяла. Лет десять уж не кончается. Самой надоела.
Отец размешивал чай, но не пил. Саша понимал – ждёт он от него хоть какого-то пояснения.
– Я не знаю, бать..., – сказал Саша и замолчал.
– Чего не знаешь-то?
– Как вышло – не знаю. Катюха сына не даёт, настроила его против меня. С ... В общем, с женщиной я жил, а она ... , – Александр хотел рассказать, как и почему пришел он к мысли об этом своем преступном замысле, но никак не мог подобрать слова. Как объяснить отцу? Пусто ему было, и казалось, что деньги – выход из этой пустоты. А сказал, – Не получилось у меня, бать, жизнь прожить, как вы с матерью.
– Так ведь жизнь-то твоя не кончилась. Живи нормально. И мать этого хотела.
– Понятно, – Саша вздохнул, – Напугали ее менты, да?
– Да нет. Она, вроде, не из пужливых, – отец посмотрел в темное окно, – Говорила только, мол, вернёт он всё. Всё вернёт, ошибся просто.
– Говорила "вернёт"?
– Ага. Вроде как – не поверила. Смеялась даже – дескать, глупости какие. Не может Сашка так. А потом, ушли они когда, замолчала. Ходит, молчит. Я говорю, а она молчит. И поплохело ей. Тогда уж скорую-то и вызвали.
– А ты как?
– Нормально, – отмахнулся и потер грудину, – Кому-то надо держаться. Ты сейчас скрытно тут?
Александр виновато кивнул. Отец нахмурился – не одобрял. Сказал уже жёстко.
– Уходи тогда. Около семи утра Люся Назарова приходит, переодевает мать, моет. А в восемь Надя забегает, медсестра.
– Бать, – поднялся он на ноги, взял портфель, – Я денег вот привез. Вам потребуется на лечение, – он положил увесистую пачку пятитысячных купюр на белую с вишнями клеёнку стола.
Отец посмотрел на деньги с тоской и отвращением, даже поморщился. Прошептал.
– Убери, – и шепот этот был так страшен, что Саша схватил деньги и бросил их обратно в портфель.
– Ну чего ты, бать! Чего! – возбуждался Саша от обиды, – Нужны ведь деньги, понадобятся. Думаешь, это ворованные? Нет. Мои это, кровные. С банка все поснимал.
– Готовился, значит, – тихо произнес отец.
–Да да, готовился. Попрощаться приехал. Сказать, что жив-здоров. Сначала хотел просто – по телефону, а тут... Поехал, в общем. Я нормально буду жить, бать. Я хочу, чтоб и вы нормально пожили. Сам устроился б и вам бы помог, – он наклонился над столом, желая убедить отца в своей правоте, – Ты не думай, никто не пострадал от моих действий. Ну, разве чуть-чуть. Просто я ошибся, – он зашагал по кухне, размахивая руками, – Эта доля с тех миллионов, которые крутятся там, миллиметровая. Вот, если б ты рубль потерял, расстроился б? Нет. Так вот ты б потерял копейку, а то и меньше. Там заметили бы, но для них это - тьфу, списали б, да и все. Как вы этого понять не можете!
– Да разве дело в деньгах.
– А в чем? – Саша встал посреди кухни, развёл руками.
– Сын наш скрывается, оттого, что вор – вот в чем.
– Перед людьми стыдно опять? Всю жизнь так и живёте, чтоб не хуже, чем у соседей! – Александр нервничал.
– Перед совестью своей стыдно. Вырастили вора!
Александр замер. Говорить что-то было бесполезно. Отца не переубедишь. Он сел, схватился за голову. Клеёнка эта в вишнях ... Молчали.
– А можно я часов в пять уеду? Побуду ещё. Боюсь, усну за рулём. Или...
– Как хочешь, – отец встал и ушел в большую комнату. Видимо, там он сейчас спал – рядом с матерью.
Саша посидел ещё немного и направился в маленькую комнату за кухней. Была тут ещё комната, но он вообще не был уверен, что уснет. Отцу он не врал – за рулём в сон клонило. Ещё снег этот ...
А вот тут, дома, сон не шел совсем. Она все думал о матери, о словах отца.
В три, ещё по темноте, он вышел во двор покурить. Потом бросил окурок и быстро пошел к сараю, открыл, взял лопату и начал чистить двор. На крыльце горела жёлтая лампочка, тускло освещая часть двора. Снег казался желтым, даже тот, который летел. Сейчас он валил не хлопьями, а сеялся, как сахарная пудра сквозь большое сито.
Чистил и бросал снег он так азартно, как будто от этого что-то зависело. Рисовал дорожки, накладывал снежные бордюры, очищал забор, скамью, конуру собаки, в которой давно не было его собаки – Рекс умер, а другого родители так и не завели. Почистил и перед калиткой, на улице, уже ничего не страшась. Стыдно стало прятаться.
Потом он зашёл в дом, стараясь не шуметь. И вдруг услышал стон. Мама? Отец спал, видимо, крепко, и тогда Саша прошел в спальню.
У мамы меж бровей глубокая складка, нахмурена. А глаза... Они не стеклянные, как вечером, они страдают.
– Мам, – он не стал включать свет, хватало света заснеженной улицы, – Мама. Это я...
И вдруг она поймала его лицо глазами. Складка меж.бровей разгладилась, глаза удивлённые. Рот ее искривлен, уголок левой губы смотрит вниз.
– Я дома, мам. Да. Это я, Сашка. Узнала? Вижу, узнала. Я не вор, мам. Я ничего не украл. Я вернусь скоро, мам. Ты мне веришь? Веришь, мам?
И тут она, как в детстве, когда разрешала ему что-то, когда говорила утвердительно, закрыла глаза и слегка кивнула. Он точно это видел, он смотрел на здоровую часть ее лица.
– Веришь. Верь, мам. Я не вор. Ты спокойно выздоравливай, а я вернусь. Ты только дождись меня обязательно. Мам, а я двор расчистил. И около калитки. Там столько снега, мам! Вот поправишься, я тебя на санках покатаю, как ты меня в детстве. Вот вернусь... А ты выздоравливай, мам.
Он все говорил и говорил. Нёс какую-то чушь. Вроде, проснулся и ушел на кухню отец, в он все говорил и говорил, гладил мать, пока она не уснула. Один уголок рта ее смотрел вниз, а другой полз вверх. И если не смотреть на больную часть лица, казалось, что она улыбается.
Саша вышел на улицу опять. Прямо раздетый. Снег так и падал мелко. Сашка опять схватил лопату и прямо без шапки и куртки бросился дочитать двор.
Отец вышел на крыльцо с его курткой и шапкой в руках.
– Оденься. А лучше в дом пойдем, я чайник согрел. Скоро Люся придет. Болтливая она, уходить тебе пора.
Саша взял и натянул шапку, куртку.
– Нее, бать. Я ещё немного, – пошел к недочищенной куче, – Останусь я... Позже уеду.
Отец поднял брови. Как позже-то, коль скрывается? Но ничего не сказал, только пожал плечами и пошел в дом.
А Саша достал из кармана телефон, по памяти набрал номер. Рано, конечно, но ...
– Доброе утро! Это... в общем ... Мы с Вами вчера на дороге встретились. Вы помогали...
– Тезка? Александр? –голос сонный удивил.
– Угу... , – прикинул и догадался, – Так Вы узнали меня там, на дороге?
–Узна-ал. У меня виртуозная память на лица. Сразу вспомнил. А Вы откуда телефон мой знаете? – спросил.
– Он у вас на капоте.
– И запомнили так сразу?
– А у меня виртуозная память на числа. Это рок мой, – вздохнул Александр.
Оба помолчали. А потом одновременно заговорили.
"Я" "Вы"...
И опять замолчали.
– Вы сообщили обо мне уже? – спросил Саша.
– Нет.
– А почему?
– Не знаю. Понял, что попрощаться ты едешь, наверное. Время тебе нужно. Прости, я уж на "ты" по привычке. Да и... ведь не убийца. Так, мошенник. Как мать-то, Саш?
– Плохо. Не говорит. Но мне кажется, она меня услышала. Я обещал ей ...
– Я сегодня бы уже сообщил, что видел тебя. Так что ... Ты на явку с повинной согласен?
– За этим и звоню. Спросить хочу, как лучше действовать?
– Ага. Не передумаешь?
– Нет. Все верну я. Помоги только.
– А где ты?
И Саша назвал адрес родителей.
– Я сам приеду, куда скажешь, – пообещал он.
– На этот телефон тебе звонить? Давай, я за утро разузнаю все. Адвокат есть хороший, с ним свяжусь, и перезвоню. Хорошо?
– Отлично. Спасибо, тезка. Пойду спать. Сутки на ногах. Но на звонок проснусь, не сомневайся.
В калитку вошла женщина, удивлённо обвела глазами двор.
– Ниче себе! Я со свово двора еле выползла, снежище, а тут же ...
– Здрасьте, тёть Люсь.
– Господи!– она схватилась за грудь, – Саша! Так ведь тебя... Тебя...
– Ищут, – продолжил он, – Вы хотели сказать "ищут". Нет, тёть Люсь, не ищут уже. Нашли. Верней, я сам нашелся. Вы почаще маме напоминайте об этом. Я, может, уеду ненадолго, но я вернусь.
Она так и зашла в дом, ничего не поняв. Он зашёл следом.
– Бать, посплю я немного. Звонка жду из полиции. Не прозевать бы. Толкни, если что.
Он знал, что проснется и сам, но сказал это отцу. Проснулся сам от звонка Александра.
– Ты поезжай сразу в Иваново, в следственный. Там тебя Миша Егоров ждёт, майор. Но по дороге забери адвоката, пиши адрес и телефон его.
– Я запомню, говори, Саш.
– А точно – память. Мы тут дело твое полистали с ребятами. Ты оказывается финансовый и компьютерный гений.
– Вот это-то меня и погубило.
– Ничего. Адвокат хороший. Главное, вернул все и в бега не ударился. Ну, отсиделся, подумал. Удачи тебе, Сашка! Мать береги.
– И ты. Спасибо вам с матерью.
– Ей-то за что? – усмехнулся.
– Ей... Ей – за сына.
Саша зашёл в комнату к матери. Она опять его не видела, смотрела в одну точку.
– Она редко из этого состояния выходит, – сказал отец, – Только рано утром, а сейчас устала, поздно уже.
– Поеду я, пап. Напишу.
– Посадят?
– Конечно. Я таких дел наворотил. Себя береги и маму, ладно? А весной собаку возьми, щенка. И ждите меня все. Мне надо, чтоб меня кто-то ждал.
– Обещать не стану. Но пока живы ... , – отец отвернулся, быстро пошел на кухню, как будто что-то вспомнил – скрывал старческие свои слезы.
Саша незаметно положил деньги на тумбочку. Это были его личные деньги. Пусть. Хоть отец и будет злиться.
Попрощался, обнял отца. И открыто пошел к машине, здороваясь со встречными. Это надо отцу и матери, чтоб видели – сын их не скрывается, а значит и не вор. А если и вор, то заслуженно отсидит.
Откопал, очистил машину. Она завелась не сразу, но не подвела. Поплыли невдалеке знакомые места, приземистые избы, прикрытые белым покрывалом, мелькали белые стволы берёзовой рощи, серебряные деревья тихо кружились в белом ровном пространстве.
Только б мама поправилась! Только б ...
Он остановил машину, вышел, поднял лицо к небу.
Снег падал за шиворот, на макушку, на голые руки. И казалось, что кто-то там наверху растирает ложкой таблетку стрептоцида и присыпает всё, что болит и ноет.
И проходит все. Все раны потихоньку заживают.
***
🙏🙏🙏
Пишу для вас ...