- Она зовет тебя, - сказала я. - Каждый день. Просыпается и спрашивает: «Лидочка приехала?»
Мать стояла в дверях своей квартиры и не приглашала войти. Смотрела куда-то мимо меня, на лестничную площадку, на облупившуюся краску перил.
- Ира, ты же понимаешь, - голос ее звучал так, будто она объясняла ребенку, почему нельзя есть мороженое перед обедом. - У меня Павел, ему нельзя волноваться. Дорога дальняя. И что я там буду делать? Сидеть и смотреть, как она угасает?
- Она твоя мать, - сказала я. - Она умирает. Ей осталось, может, несколько недель. Просто приедь. Посиди рядом. Подержи за руку. Больше ничего не нужно.
- Я не могу на это смотреть, Ира. Я хочу запомнить ее здоровой.
- Она и так тебя не видела два года. Какой здоровой?
Мать поджала губы.
- Не дави на меня. Я приеду, когда смогу.
Она закрыла дверь так мягко, так вежливо , как закрывают перед распространителями рекламы. Даже не хлопнула. Щелкнул замок, и я осталась на лестничной площадке, с запахом чужого борща из соседней квартиры, с гудением лифта где-то внизу.
Мне было сорок семь. И я впервые за много лет плакала в подъезде.
Началось все, конечно, не тогда. Началось, когда мама вышла замуж за Павла.
Хотя нет. Еще раньше. Когда папа уехал на заработки и не вернулся. Не погиб, нет. Просто - не вернулся. Прислал открытку на Новый год, потом еще одну весной, а потом открытки перестали приходить. Мама говорила, что он нашел другую семью где-то на юге. Может, врала. Может, сама не знала.
Мне было шесть, и я каждый вечер сидела у окна, ждала его силуэт в сумерках. Папа был невысокий, широкоплечий, ходил чуть вразвалку - я бы узнала его со спины за квартал.
Он не пришел. Ни в тот вечер, ни в следующий, ни через год.
А потом появился Павел.
Высокий, тощий, с острым кадыком и привычкой постукивать пальцами по любой поверхности - стол, подлокотник кресла, собственное колено. Он работал в каком-то учреждении, носил серые костюмы и галстуки с мелким рисунком. Мама при нем становилась другой - суетливой, смешливой, моложе лет на десять.
Я его боялась. Не потому, что он был злой. Он был никакой. Смотрел сквозь меня, как сквозь стекло. Говорил маме «Лидочка», а меня называл «ребенок».
- Ребенок уже поел? - спрашивал он, когда приходил ужинать.
- Ребенок мешает телевизор смотреть.
- Ребенка надо бы отправить к бабушке на выходные.
Ни разу не сказал «Ира». Ни разу не посмотрел мне в глаза.
***
Бабушка Тоня жила на другом конце города, в старом доме с деревянными полами и низкими потолками. Когда-то это был отдельный домик на две семьи, потом его обнесли многоэтажками, и он остался торчать между новостройками - странный, старомодный, как шляпа с вуалью на молодой девушке.
У бабушки пахло корицей и старыми книгами. На подоконнике жили фиалки - она разговаривала с ними, как с людьми, и они цвели у нее круглый год. В углу стоял старый проигрыватель, и бабушка иногда ставила пластинки - Вертинского, Утесова, что-то такое, от чего хотелось кутаться в плед и смотреть в окно на дождь.
Она была маминой мамой, но на маму совсем не походила. Мама всю жизнь куда-то торопилась, чего-то хотела, кого-то искала. Бабушка - никуда. Она была как камень на берегу реки: река течет, меняется, несет мусор и листья, а камень лежит, обточенный временем, теплый на солнце.
- Бабушка, почему мама меня не любит? - спросила я однажды.
Мне было десять. Я сидела на ее кухне, ела оладьи с вишневым вареньем и пыталась не реветь.
Бабушка молчала долго. Отложила полотенце, села напротив. Взяла меня за руки - ее ладони были сухие, горячие, с набухшими венами.
- Мама тебя любит, - сказала она наконец. - Просто она любит себя сильнее. Так бывает, Ирочка. Это не твоя вина. Никогда не думай, что это из-за тебя.
Я не поняла тогда. Поняла много позже.
***
Бабушка переехала ко мне три месяца назад, когда стало ясно, что одной ей уже не справиться. Привезла с собой фиалки в горшках, старый проигрыватель и фотографию деда Коли. Сказала: «Больше мне ничего не нужно».
Через две недели после того разговора с мамой ей стало хуже. Скорая, носилки, чужие руки, белые стены. Теперь я сижу в ее палате и держу за руку. Она спит - худенькая, маленькая, потерявшаяся в белом белье. Седые волосы разметались по подушке. Лицо спокойное, будто ей снится что-то хорошее.
Ей восемьдесят три. И она умирает.
Врач сказал - может неделя, может месяц. Никто не знает. Она то приходит в себя, то уплывает куда-то, в какие-то свои дали. Иногда зовет деда Колю - он умер лет двадцать назад. Иногда меня. Иногда - маму.
- Лидочка, - шепчет она. - Ты пришла, девочка моя?
Я не отвечаю. Просто глажу ее руку.
Мама не пришла. Она не придет.
***
Павел увез нас из города через полгода после свадьбы. Его перевели куда-то на север, в маленький городок с одной улицей и вечной мерзлотой под ногами. Мама ехала радостно - новая жизнь, новые возможности, подальше от всего.
Я ехала, как везут мебель.
- А как же школа? - спросила я в поезде. - У меня там Светка, мы с ней сидим за одной партой.
Мама посмотрела на меня так, будто я спросила что-то неприличное.
- Найдешь новых подружек. Не придумывай себе трагедий.
Я не придумывала. Они случались сами.
В новом городе было холодно, темно и одиноко. Школа - чужая, дети - чужие, язык вроде русский, но с таким акцентом, что я половину слов не понимала. Меня дразнили «столичной фифой», хотя я не была ни столичной, ни фифой, - просто говорила не так, одевалась не так, молчала не так.
Мама устроилась секретарем в какую-то контору. Павел пропадал на работе допоздна. Я сидела дома одна, делала уроки, готовила себе макароны и представляла, как бабушка сейчас поливает свои фиалки и слушает Вертинского.
Письма я писала каждую неделю. Длинные, подробные - про все. Про холод, про школу, про то, как соседская собака гоняет котов, про то, что скучаю. Бабушка отвечала: «Держись, моя хорошая. Я тебя люблю. Я приеду, как только смогу».
Она приехала на следующее лето. Привезла мне книжку с картинками, варежки, которые связала сама, и маленькую шкатулку с перламутровой крышкой.
- Это бабушка моей бабушки привезла из Китая, - сказала она. - Теперь она твоя. Береги.
Я берегла. Сорок лет уже.
***
- Ира, - голос за спиной. Оборачиваюсь.
Галина Сергеевна. Соседка бабушки по палате - вернее, по коридору, потому что она уже выписывается. Полная, румяная, с лицом доброй библиотекарши.
- Вам бы кофе выпить, - говорит она. - Вы который день почти не спите. Так нельзя.
- Я не могу ее оставить.
- На пять минут можете. Она спит. Я посмотрю.
Я выхожу в коридор, иду к автомату с кофе. Руки дрожат - то ли от усталости, то ли от кофеина, которым я себя заливаю. Ноги гудят. В голове - пусто, как в выключенном телевизоре.
У автомата стоит мужчина. Седой, в мятой рубашке, с красными глазами. Смотрит на кнопки так, будто не может выбрать между капучино и американо.
- Возьмите латте, - говорю я неожиданно для себя. - Тут он единственный нормальный.
Он оборачивается. Улыбается - устало, криво, одним углом рта.
- Спасибо. А вы тоже тут надолго?
- У меня бабушка.
- У меня жена.
Мы молчим. Автомат шумит, наливает кофе. Пахнет чем-то горелым.
- Давно? - спрашивает он.
- Третья неделя. А у вас?
- Месяц.
Больше мы ничего не говорим. Просто стоим рядом, пьем невкусный кофе и смотрим в окно на больничный двор, где санитары курят под навесом.
***
Из северного города мы уехали через три года. Павла перевели обратно - не в наш город, в другой, но хотя бы южнее, хотя бы с нормальным климатом.
Мне было двенадцать. Я выросла, вытянулась, стала угловатой и молчаливой. Научилась не плакать, когда обидно, не просить, когда хочется, не ждать, когда бесполезно.
Мама к тому времени уже носила ребенка. Павлова ребенка. Мальчика.
- Ты рада? - спросила она меня. - У тебя будет братик.
Я кивнула. А что было говорить? Что я видела, как она гладит живот с таким лицом, с каким никогда не смотрела на меня? Что я слышала, как Павел впервые за три года сказал что-то про «нашего ребенка» - и «наш» означало «их», а не «мой»?
Артем родился в марте. Маленький, красный, орущий. Мама светилась. Павел приносил цветы. Соседки ахали.
Я сидела в своей комнате и читала книжку, которую прислала бабушка. Толстую, про какую-то девочку в Англии, которая тоже была никому не нужна, пока не выросла и не уехала далеко-далеко.
***
- Ирочка, - бабушка открывает глаза. - Ты здесь.
- Здесь, бабуль. Я никуда не ушла.
- А Лида?
Молчу. Не могу соврать, но и правду говорить не хочу.
- Она не придет, - говорит бабушка сама. Голос спокойный, ровный. - Я знаю. Я всегда знала, что она такая. Моя вина, наверное.
- Ты ни в чем не виновата.
- Виновата. Я ее избаловала. Мы с Колей так ее хотели, так ждали. А потом - давали все, что могли. Думали, это и есть любовь. А «все» - это не любовь. Это вещи. Она и выросла - как вещь. Красивая, но пустая.
Бабушка закрывает глаза. Я сижу рядом и думаю о том, что никогда не слышала от нее таких слов. За все эти годы - ни разу.
- Я рада, что ты не такая, - шепчет она. - Я рада, что ты моя.
***
В четырнадцать меня отправили в интернат.
Не сразу, не в один день. Сначала были «разговоры». Мама говорила что-то про финансы, про сложности, про то, что Артему нужно особое внимание. Павел молчал, постукивал пальцами по столу.
- Это хорошая школа, - сказала мама. - Там много детей из приличных семей. Ты будешь учиться, общаться. Нам сейчас тяжело, ты понимаешь.
Я понимала.
Понимала, что дело не в деньгах. Что квартира у них большая, что Павел получает неплохо, что на Артема хватает и на няню, и на одежду, и на игрушки. Понимала, что дело во мне. Во мне, которая была от другого мужчины. Во мне, которая напоминала маме о прошлой жизни. Во мне, которая мешала Павлу строить «свою семью».
- А бабушка? - спросила я. - Можно мне к бабушке?
Мама покачала головой.
- Она слишком старая. Ей не дадут опеку. Я узнавала.
Врала. Я потом узнала, что бабушка приезжала, уговаривала, плакала. Мама не разрешила. Павел не разрешил. «Будет настраивать против нас» - это я подслушала через дверь.
Интернат находился в другом городе. Два часа на электричке. Далеко от мамы, далеко от бабушки, далеко от всего, что я знала.
Меня отвезли в сентябре. Мама поцеловала в лоб, сказала «звони» и уехала. Я стояла у ворот с чемоданом и смотрела ей вслед, пока такси не скрылось за поворотом.
Она так и не обернулась.
***
- Вы Ирина? - спрашивает медсестра. - Вас к телефону.
Бегу в коридор, хватаю трубку. Сердце колотится - вдруг что-то случилось?
- Ира? - голос незнакомый, мужской. - Это Артем.
Брат. Которого я не видела лет пятнадцать.
- Мне мама сказала, что бабушка в больнице. Она ведь... она ведь моя бабушка тоже. Можно я приеду?
Молчу. В горле - ком.
- Мама не хочет, - продолжает он. - Говорит, что нечего туда соваться. Но я... я помню ее. Она мне варежки вязала, когда я маленький был. Красные, с оленями.
- Приезжай, - говорю я. - Адрес знаешь?
- Знаю. Буду завтра.
Он кладет трубку. Я стою в коридоре и смотрю на свои руки. Они до сих пор дрожат.
Артем. Которого я ненавидела все детские годы - слепо, несправедливо, просто потому, что он был, а меня как будто не было. Он едет к бабушке. А мама - нет.
***
В интернате меня звали «тихоня».
Я не дралась, не скандалила, не устраивала истерик. Просто жила - тихо, незаметно, как тень. Ходила на уроки, делала домашние задания, читала книжки в библиотеке. Подруг не было. Врагов тоже.
Была одна девочка - Оля. Рыжая, курносая, с громким смехом и привычкой влипать в неприятности. Ее сдала собственная мать - пьющая, бестолковая, которая приходила раз в полгода с пустыми обещаниями.
Мы с Олей не дружили в обычном смысле. Просто иногда сидели рядом в столовой. Иногда молчали вместе на скамейке во дворе. Иногда она показывала мне фотографию матери - засаленную, с загнутыми углами - и говорила:
- Вот приедет на Новый год. Обещала.
Она не приезжала. Оля каждый раз плакала в подушку всю ночь. А утром - снова смеялась, снова хулиганила, снова верила.
Однажды она сбежала. Зимой, в гололед. Хотела доехать до матери - узнала откуда-то, что та сейчас в городе, работает где-то уборщицей.
Олю нашли на третий день. Она сломала ногу, когда перелезала через забор, доползла до какого-то сарая и там пряталась, пока не потеряла сознание от холода и боли.
Ее привезли в больницу. Ногу спасли. Олю - тоже. Но что-то в ней надломилось после этого. Она перестала смеяться. Перестала верить.
Мать так и не приехала.
***
Артем стоит в дверях палаты. Высокий, худой, с маминым лицом и светлыми глазами - в Павла пошел. Ему тридцать три. Он похож на того маленького мальчика, которого я когда-то ненавидела, - и одновременно не похож совсем.
- Привет, - говорит он.
- Привет.
- Она спит?
- Да. Устает быстро.
Он садится рядом. Смотрит на бабушку долго, молча. Потом - на меня.
- Ира, я... я должен тебе сказать. Про детство. Про то, как все было.
- Не надо.
- Надо. Я ведь только потом понял. Когда вырос. Что тебя... что ты была... я не знал. Мне никто не рассказывал. Мама говорила, что ты сама захотела в интернат. Что тебе там нравилось.
Смеюсь. Горько, коротко.
- Ей так было удобнее.
- Да. Я понял. Потом. Когда свой сын родился. Когда я посмотрел на него и подумал: как можно? Как можно своего ребенка...
Он не договаривает. Опускает голову.
- У тебя сын?
- Два года. Ваня. Хочу... хочу, чтобы бабушка его увидела. Хоть на фотографии.
Молчим. В палате пищит какой-то прибор. За окном - серый зимний вечер.
- Я не сержусь на тебя, - говорю я. - Никогда не сердилась. Ты был ребенком.
- Я мог спросить. Потом. Когда вырос.
- Мог. Но ты спрашиваешь сейчас. Это важнее.
***
Бабушка приезжала ко мне каждый месяц. Каждый - без исключений.
Два часа на электричке, потом еще полчаса пешком от станции. Она была уже немолодая, суставы болели, давление скакало. Но она приезжала.
Привозила еду - пирожки, конфеты, яблоки из своего сада. Привозила книжки - те, что я просила, и те, что сама выбирала. Привозила варежки и шарфы - вязала мне каждый год новые, разных цветов.
А как то она сказала мне:
- Знаешь, Ирочка, любовь - это не когда легко. Это когда трудно, но все равно делаешь. Когда болят ноги, но идешь. Когда нет денег, но находишь. Когда устала, но едешь. Вот это любовь. Остальное - слова.
Я запомнила. На всю жизнь.
***
Виктор появляется в коридоре. Тот мужчина от кофейного автомата. Он выглядит еще хуже, чем тогда - небритый, осунувшийся, с черными кругами под глазами.
- Ваша бабушка? - спрашивает он.
- Да. А ваша жена?
- Ушла. Сегодня утром.
Я не знаю, что сказать. Он садится на пластиковый стул, опускает голову, закрывает лицо руками.
Я сажусь рядом. Молчу. Просто - рядом.
Через несколько минут он поднимает голову.
- Спасибо, - говорит он. - За то, что не говорите глупостей. Что не утешаете.
- Утешения не помогают.
- Не помогают.
Молчим. Где-то гудит лифт. По коридору проходит медсестра, стучат ее каблуки.
- Она болела долго, - говорит он. - Три года. Я думал, что готов. Оказалось - нет.
- Никто не бывает готов.
- Да. Наверное.
Он встает, уходит. У дверей оборачивается.
- Меня зовут Виктор. Если что-то нужно - я буду где-то здесь. Не знаю зачем. Просто буду.
Киваю. Он уходит.
***
После интерната я уехала учиться в другой город. Далеко от мамы, от Павла, от прошлого.
Поступила в педагогический , хотела работать с детьми. С такими, как я когда-то. Брошенными, ненужными, потерянными.
Жила в общежитии, подрабатывала репетиторством, каждый месяц откладывала деньги на билет к бабушке.
Мама звонила редко. На день рождения, на Новый год. Говорила что-то вежливое, пустое. «Как дела? Как учеба? Рада, что у тебя все хорошо». Как будто я - дальняя родственница, про которую неудобно забывать.
Я перестала ждать от нее чего-то. Перестала обижаться. Перестала болеть этим. Просто - смирилась. Приняла, что так есть и будет.
Только один раз - один - я попросила ее о чем-то.
Мне было двадцать пять. Я собиралась замуж. Позвонила ей и сказала:
- Мама, ты приедешь на свадьбу?
Долгая пауза.
- Ирочка, ты же понимаешь... у нас сейчас сложно. Артем школу заканчивает, Павел болеет. Далеко ехать.
- Понимаю.
Я повесила трубку. Не заплакала. Отплакала все еще в детстве.
Свадьба была маленькая, тихая. Бабушка, подруга с работы, муж Славка и его родители. Мы ели торт, пили шампанское, смеялись.
Бабушка сидела в углу и вытирала слезы.
***
- Бабушка, проснись. Бабушка!
Она открывает глаза. Смотрит на меня - долго, пристально, будто пытается запомнить.
- Ирочка. Ты тут.
- Тут. И Артем тут. Он приехал.
- Темочка?
Артем подходит ближе, берет ее за руку.
- Бабуль. Я привез тебе фотографии. Ваня, правнук твой. Смотри.
Она смотрит на телефон, на маленького мальчика в синем комбинезоне, с ее глазами, с ее улыбкой. На ее лице - слезы. Но она улыбается.
- Красивый. Береги его.
- Буду, бабуль. Обещаю.
Она закрывает глаза. Дышит ровно, спокойно.
- Не уходите, - шепчет она. - Побудьте еще.
Мы сидим. Я держу ее за одну руку, Артем - за другую.
За окном темнеет. Зажигаются фонари. Где-то внизу сигналит машина.
- Ира, - говорит Артем тихо. - Ты простила маму?
Молчу. Думаю.
- Не знаю, - отвечаю честно. - Не знаю, что значит - простить. Я не злюсь на нее. Не хочу ей плохого. Но... она мне чужая. Как соседка. Как знакомая. Не мама.
- А бабушка?
- Бабушка - это все. Она вырастила меня. Не физически, но - душу. Она научила меня любить, когда меня не любили. Верить, когда предавали. Надеяться, когда казалось, что все кончено.
Молчим.
- Я хочу быть таким же для Вани, - говорит Артем. - Как она для тебя.
- Будешь. Если захочешь - будешь.
***
Славка умер, когда мне было сорок.
Авария на дороге. Гололед, встречная полоса, грузовик. Мне позвонили с работы, сказали приехать. Я не поняла сначала. Потом - поняла.
Детей у нас не было. Не получилось, хотя мы хотели, пытались, лечились. Просто - не судьба.
После похорон я сидела в пустой квартире и не знала, что делать дальше. Как жить. Зачем жить.
Бабушка приехала через два дня. Не звонила, не предупреждала - просто приехала.
- Пошли, - сказала она. - Я чай заварю.
Мы сидели на кухне и пили чай. Молча. Она держала меня за руку - сухой, морщинистой ладонью - и молчала.
- Бабуль, - сказала я. - Мне много лет. И я совсем одна.
- Нет, - ответила она. - Не одна. Я пока жива.
Вот так. «Пока жива». Не «навсегда», не «всегда», честно - «пока».
Этого хватило.
***
- Ирина Владимировна?
Оборачиваюсь. В дверях палаты - врач.
- Выйдите на минуту.
Выхожу в коридор. Сердце колотится.
- Вашей бабушке осталось немного, - говорит он. - День, может два. Хотите позвать кого-то?
- Маму. Ее дочь.
- Она в курсе?
- Да. Но она не приедет.
Врач смотрит на меня странно. Понимающе.
- Бывает, - говорит он. - Чаще, чем хотелось бы.
Возвращаюсь в палату. Артем сидит на стуле, держит бабушкину руку.
- Врач сказал - скоро.
Он кивает.
- Я позвонил маме. Еще раз.
- И что?
- Сказала, что не может. Что не хочет это видеть. Что будет помнить ее живой.
Молчим.
- Удобно, - говорю я. - Помнить живой. Не быть рядом, когда умирает. Не держать за руку. Не прощаться. Удобно.
- Ира, - голос Артема дрожит. - Я не понимаю ее. Правда не понимаю. Это же мама. Ее мама. Как можно...
- Можно. Некоторые - могут.
Бабушка открывает глаза. Смотрит на нас.
- Не ссорьтесь из-за нее, - говорит она. - Не надо. Она такая, какая есть. Не переделаешь.
- Бабуль...
- Я все слышу, - она улыбается. - Не глухая еще. Ирочка, подойди.
Подхожу, склоняюсь к ней.
- Ты выросла хорошим человеком. Несмотря ни на что. Это главное. Это моя победа.
Плачу. Не могу сдержаться.
- Бабуль, не уходи.
- Пора, девочка. Устала. Колю хочу увидеть. Он меня там ждет, я знаю.
***
Она умерла на рассвете.
Тихо, спокойно, без боли. Просто перестала дышать. Я сидела рядом и держала ее руку - холодеющую, маленькую, легкую, как птичье крылышко.
Артем спал в кресле у двери. Я не стала его будить.
Посидела еще немного. Погладила бабушкины волосы, поправила одеяло. Поцеловала в лоб.
- Спасибо, - сказала я. - За все.
Вышла в коридор. У окна стоял Виктор - в чистой рубашке, выбритый, с бумажным стаканчиком кофе в руках. Он приходил каждый день - сначала сам не понимал зачем, потом признался, что хотел убедиться, что я справляюсь.
- Ушла? - спросил он.
Кивнула.
- Мне жаль.
- Мне тоже. Но она не мучилась. Это главное.
Постояли молча. Он протянул мне стаканчик.
- Выпейте. Вам сейчас нужно.
Взяла. Выпила. Кофе был горький и невкусный, но горячий.
- Что теперь? - спросил он.
- Не знаю. Похороны. Бумаги. А потом... жить дальше. Как-то.
- Да, - сказал он. - Как-то.
***
Маме я позвонила сама.
- Она умерла, - сказала я. - Сегодня утром. Похороны послезавтра.
Долгая пауза.
- Я приеду, - сказала мама. - На похороны - приеду.
Она приехала. Стояла у гроба в черном платье, с каменным лицом. Не плакала. Смотрела куда-то мимо, будто все это ее не касалось.
После кладбища мы сидели в кафе - я, Артем, его жена Лена, несколько бабушкиных соседок. Мама сидела отдельно, пила чай, молчала.
Когда все разошлись, она подошла ко мне.
- Ира, - сказала она. - Мне нужно тебе кое-что отдать.
Протянула конверт.
- Это от мамы. Она прислала мне месяц назад. Просила передать тебе, когда ее не станет. Я не хотела ехать, но это... это я должна была сделать.
Взяла конверт. Внутри - письмо, написанное бабушкиным почерком, ровным, четким, несмотря на возраст.
«Ирочка, моя дорогая.
Если ты читаешь это, значит, я уже ушла. Не плачь. Я прожила хорошую жизнь, и главное в ней - это ты.
Я знаю, что ты до сих пор несешь в себе боль. Боль от того, что мама тебя оставила. Я хочу, чтобы ты эту боль отпустила. Не ради нее - ради себя. Потому что носить обиду - это как нести тяжелый камень. Руки устают, спина болит, а камень все равно камень. Лучше положить его и идти дальше.
Я не прошу тебя простить ее. Прощение - это твое право, твой выбор. Но я прошу тебя - живи. Живи полной жизнью, люби, радуйся. Не позволяй прошлому отравлять настоящее.
Ты моя гордость. Ты моя победа. Ты - лучшее, что у меня было.
С любовью, твоя баба Тоня».
***
Прошло три года.
Я стою у окна в своей квартире и смотрю на вечерний город. Зажигаются фонари, люди идут с работы, дети катаются на велосипедах во дворе.
На подоконнике - фиалки. Те самые, бабушкины. Цветут круглый год - как будто она все еще рядом.
Рядом - шкатулка с перламутровой крышкой. Та самая, из Китая.
На столе - фотография в рамке. Бабушка, молодая, красивая, смеется. Рядом дед Коля, которого я не помню, но которого она любила всю жизнь.
Звонок в дверь.
Открываю. На пороге - Виктор.
Мы встречаемся уже полгода. Не знаю, как это называть - отношения, роман, что-то еще. Просто - он есть. Рядом. И мне с ним хорошо.
- Готова? - спрашивает он. - Артем уже ждет в ресторане.
- Готова.
Сегодня у Артема день рождения. Он пригласил меня, Виктора, свою Лену и маленького Ваню. Семейный ужин.
Мама не приглашена. Артем пробовал - она отказалась. Сказала, что неудобно, что далеко, что здоровье. Те же отговорки, что и всегда.
Я больше не жду от нее ничего. Не злюсь, не обижаюсь, не надеюсь. Просто - приняла. Она такая, какая есть. Не переделаешь.
У меня есть своя семья. Маленькая, странная, собранная из осколков - но моя. Артем, который стал мне братом по-настоящему, а не только по крови. Лена, которая печет пироги по бабушкиным рецептам. Ваня, который называет меня «тетя Ира» и тащит показывать свои рисунки. Виктор, который держит меня за руку на кладбище, когда мы приходим к бабушке.
И память. Бабушкина память, которая живет во мне, в фиалках на подоконнике, в шкатулке с перламутровой крышкой, в умении любить, когда тяжело.
- О чем думаешь? - спрашивает Виктор.
- О бабушке. Она бы радовалась сейчас.
- Она и радуется. Откуда-то оттуда.
Улыбаюсь. Беру его за руку.
- Пойдем.
Мы выходим из квартиры. На лестничной площадке пахнет чьим-то ужином, слышен детский смех из соседней двери.
Лифт едет вниз.
Я думаю о том, что бабушка была права. Любовь - это не когда легко. Это когда трудно, но все равно делаешь. Когда больно, но все равно живешь. Когда предали, но все равно веришь.