Новый супружеский режим: шёлковый
Они больше не выясняли отношения. Просто знали непоколебимо, на клеточном уровне, что любят друг друга. Все уроки были усвоены, экзамены сданы, пусть и со скрипом, с помятыми боками и со скрежетом зубовным.
Одомашненный Романов
На Романова иногда нападала охотка залиться соловьём, пропеть брачную руладу на три октавы. Марья выслушивала и в ответ улыбалась. “Соловьихам по статусу положено помалкивать и благосклонно поглядывать”, – одёргивала она себя.
Он её мысль ловил и смеялся:
– Моя дурочка наконец-то поумнела.
Это словцо “моя” оказывало на Марью волшебное, наркотическое действие. Она взвивалась в невидимый полёт. В груди становилось так сладко! И чуточку печально, потому что горький опыт научил: “моя” – это не часть его, а всего лишь принадлежность, как запасная пуговица к пиджаку.
Она больше не грузила его, не допекала своими страхами потерять его и ревностью, не боялась его грубости, долгих отлучек и аромата алкоголя по государственным поводам.
И это новое отношение к нему вдруг обернулось… нежеланием его отлучаться, грубить и прикладываться к фляжке. Романов стал шёлковым и сам этому дико удивлялся.
“Ведьмочка меня без наждака полирует!” – жаловался он Андрею и Аркадию за редкими товарищескими обедами. Потому что даже обедать стал являться домой. “Повзрослела, чёрт побери, не подрезает крылья мужу-соколу!”
Пушистый соловей
Тем вечером они, укладываясь, в предвкушении, перебрасывались обычными нежностями. Они притянул её к себе, она пошебуршала в его шерстинках и хихикнула.
– Чего ты? – спросил он, зная ответ.
– Ты такой пушистенький!
– Да, я такой. И одна пушинка уже приподнялась дыбом и топорщится.
– И что теперь делать?
– Догадаться, чего она хочет.
– Ты хозяин, тебе лучше знать.
– Пригладить. Приголубить.
– А может, приястребить? Приволчить? Примедведить?
– Это как?
– Зарычать!
– Ну, рычи.
Марья уютно улеглась на спину, вытянув руки-ноги:
– В общем, Свят. Нужно твоё спонсорство.
Деловое предложение под одеялом
– Тэ-э-к! Специально меня завела, чтобы был покладистей?
– Непреднамеренно.
– Излагай.
– Нужно снять художественный фильм о том, как мы подготавливали золотое тысячелетие Руси. Через какие страдания, ужасы, трагедии и победы всё это состряпалось.
– Цель?
– Люди должны узнать или вспомнить, какой ценой ковалось их счастье в земном раю! Учебники замылили знания, забронзовили. Там нет эмоциональной окраски. Надо вытащить и показать: вот вам грязная, потная правда! И как мы сворачивали шеи многоголовой чиновничье-воровской гидре, и как привели население к присяге на верность Богу, и как ангелы возводили Купол, и о жизни в Застенье, и саму всемирную катастрофу, и как мы сражались с эйцехоре каждого, и сколько было пережито личных драм!
– И нашу с тобой всобачишь?
– Нет, конечно! Обламывание непосредственно наших гордынь через любовный треугольник останется за кулисами, в потайных гримёрках. Это была наша личная боль.
– Была?
– Ну ладно, ты прав. Никуда не делась, но уже саднит и свербит под коркой, а не зияет и кровит.
– То-то! Боль стегала нас жгучим прутом, вынуждала бегать. Мы от боли всё и делали, а не на печи отсиживались и чаи попивали.
– Оно понятно, Святик. Но петь осанну мучениям мы не будем. Просто через судьбы главных героев откроем глаза населению на то, что было и что стало. Я иногда от обиды, чесслово, плачу. Молодёжь мало ценит подвиги аксакалов, вот что! И твоя Моргана эту метаисторическую амнезию выявила, за что тебе отдельное спасибо. Это единственная социальная болезнь нашего времени – начисто отбитая память.
Марья сжала кулаки, разгораясь сердцем:
– Новый Эдем возведён на монбланах костей! Почти все жители планеты лежат, зарытые в землю. Вернее, их предыдущие тела. Девяносто процентов нашего населения – реинкарнированные чужестранцы, ставшие безусловными, глубоко верующими нашими людьми. Болезни и смерть давно побеждены. О прочих достижениях не буду просвещать того, кто знает больше меня.
Романов при этих словах польщённо хмыкнул и бормотнул: “Лиса”.
– Кроме фильма, Святик, я бы хотела сделать всемирный опрос на предмет, кто что помнит. Ведь после преображения люди, хоть и не все, но массово получили начатки прапамяти о своих жизнях в текущем эоне. В Лемурию и Атлантиду мало кто рискнёт сунуться, слишком там всё огромно, стозевно и лайяй… Но события до нашей с тобой судьбоносной встречи на мосту хоть кто-то должен вспомнить, пусть даже смутно, через морфогенетический резонанс. Я должна этих людей найти и разговорить. И мы составим видеотеку. Башковитые наши правнучата положат их рассказы на видеоряд, синергийно соединят вербальные нарративы с визуальной реконструкцией.
Договор, скреплённый щекоткой
– Вот же старушенция моя неугомонная! Напомни, в каком месте у тебя гвоздик ковыряет? Без перерыва на обед?
– Гвоздик – движитель прогресса на земле!
Романов ещё для порядка немного покобенился, а сам уже прикидывал суммы.
– Разорительная ты у меня жена! Сплошные от тебя убытки. Город мой взяла и потопила!
Марья навалилась на него и принялась щекотать. Святослав Владимирович взревел и закричал:
– Извергиня! Дам я тебе денег, только отстань! А что со сценарием?
– Готов!
– Скинешь на читку.
– Уже.
– Ладно, утром гляну. Сто чертей в юбке! Голова от тебя кругом! Но без тебя – договорил он в самом низком грудном регистре, – эта голова вообще не варит, что ей делать. Просто болтается на плечах, как пустая тыква. И весь этот мир, спасённый нами… становится безвкусным и неинтересным. Как комната после того, как выключают дивную мелодию.
Он замолчал, переводя дух. Его взгляд стал глубоким и таинственным, словно ночное озеро. Руки, только что отбивавшиеся от щекотки, легли на её стан. Он притянул Марью к своей груди, чтобы проверить, на месте ли самая важная часть самого себя.
– Я всё для тебя сделаю. Но только если буду знать, что ты тут, – и он ткнул пальцем себе в грудь, – рядом с пылающим кратером. Иначе лава перельётся, и всем мало не покажется.
Он прижался лбом к её виску, закрыв глаза, словно сверяя их общее сердцебиение. Горячо шепнул ей в ухо:
– Люби меня, Марунечка! Только меня! Ты ж лично моя прекрасная вечная катастрофа! И давай-ка мир будем спасать завтра, а сейчас спаси меня от температуры под сорок, лекарство ты моё универсальное.
– А ты моё, – таким же шершавым шёпотом ответила она.
И самый прочный договор в их жизни в который раз был подписан вот так – в полутьме супружеской спальни, между бешеной щекоткой, вспышкой лихорадки и крепким сном.
Продолжение следует
Подпишись, если мы на одной волне.
Копирование и использование текста без согласия автора наказывается законом (ст. 146 УК РФ). Перепост приветствуется
Наталия Дашевская