Я должен спасти бабушку. Хотя бы попытаться. Только я знаю, где она. И с кем. Она не могла просто раствориться в воздухе. Она ушла в лес, чтобы спасти меня. И он забрал её. Затянул в свою влажную, дышащую мглой реальность. Поэтому её не могут найти. Эх… Вот бы родители мне поверили. Но они будто не слышат меня. Или же не хотят слышать…
***
— Не проспи в школу, — говорит мама. — Вернемся в среду. После уроков — сразу домой.
— Хорошо, — я киваю.
— Долго ты ещё? — её взгляд скользит за мою спину.
— Я всё понял, — в дверях возникает отец. Телефон прижат к уху. — Да. Сообщите, если будет хоть что-то.
Он завершает звонок и убирает телефон в карман.
— Может, хватит? — голос мамы сжимается до шёпота. — Прошёл уже месяц. Искать её… все равно что вычерпывать океан ложкой.
— Марина. — Отец смотрит на неё. Взгляд тяжёлый. — Это моя мать. Я буду искать. Пока дышу.
Я иду к холодильнику. Беру бутылку с водой. Смотрю, как мама отворачивается. Она никогда не любила бабушку. Между ними висела тихая, колючая стена. В её доме каждый предмет знал своё место.
Мама — её противоположность. Кухня для неё — чужая территория. Она приходит с работы и тонет в диване перед телевизором. Заказывает еду и к приезду отца, её привозят.
Отец возвращается затемно. Ест молча. Присоединяется к маме. Так и живём. А на выходных мы уходим. В кино, в музеи. Куда угодно. Лишь бы не оставаться в этих стенах, которые с каждым днём дышат всё тише. Иногда мне кажется, домовой нас ненавидит.
— Будильник заведи! — кричит мама из прихожей. Дверь захлопывается.
— Знаю, — бормочу я в пустоту.
Убираю воду. Иду в комнату. Беру телефон и набираю номер.
— Здравствуйте, Екатерина Михайловна.
— Игорь. Что-то случилось?
— Я не приду завтра. — Громко кашляю в телефон. — Немного приболел. Завтра поеду в больницу.
— Поняла. Выздоравливай. — она делает паузу. — Учебный год только начался. Отстанешь — не наверстаешь.
— Да, — снова кашляю. — До свидания.
Готово. Школа отступила. Осталось дождаться рассвета. Вызвать такси и доехать до деревни.
Я включаю кино. На экране ковыляют ещё одни живые трупы. Раньше я думал, что мертвецы и призраки живут только здесь, в этой синей дрожи. Пока не увидел того парня. Его глаза были пусты, как колодцы в заброшенной деревне. Как вытащить бабушку из его цепких, безвременных лап?
Не знаю. Придётся нырять в темноту и плыть по течению ужаса. И ещё… Надо оставить записку. На случай, если он заберёт и меня. Мне конечно этого не хочется. Но тьма не спрашивает наших желаний.
Экран мерцает. Веки становятся свинцовыми. Звуки фильма уплывают, превращаясь в далёкий, невнятный гул. Будто кто-то шепчет из-под земли.
***
Телефон звенит на тумбе, сотрясая реальность. Я открываю глаза. Отключаю будильник. Встаю. Вода в кране ледяная, она бьёт по коже, смывая последние намёки на сон. Одеваюсь. Вызываю такси.
Пока таксист едет, пью кофе. Напиток горчит.
Выхожу на улицу. Воздух холодный и влажный. Сажусь в белую иномарку. Показываю водителю точку на карте. Он молча кивает.
Машина трогается. Асфальт за городом блестит, мокрый от ночного холода. Осеннее солнце пробивается сквозь стекло. Его свет ложится мне на колени. Смотрю в окно. Лес по сторонам дороги — сплошная стена из жёлтого, рыжего, багрового. Трава пожухла, стала цветом старого пергамента. Ещё три с небольшим месяца — и Новый год.
Дорога занимает ровно час. Машина останавливается у нужного дома. Я выхожу. Стою и смотрю на бабушкин дом. В груди что-то сжимается, резко и больно. Тоска. Раньше этого не было. Раньше я ненавидел эти приезды. Деревня душила меня своей тишиной, своим вечным, неподвижным сном.
Иду к двери. Нащупываю под скрипучим крыльцом холодный ключ. Вставляю. Замок открывается с тяжким стоном. Вхожу внутрь.
Тишина ударяет по ушам. Воздух промозглый. Пыль везде. Она покрывает каждый предмет серым саваном. Иду за дровами. Растапливаю печь. Пламя жадно хватает щепу, отбрасывает на стены пляшущие тени. Они кажутся живыми.
Смотрю на часы. Без двадцати десять. Пью чай, заедаю густым смородиновым вареньем. Оно слишком сладкое. Приторное. Встаю. Иду к лесу.
Со мной ничего нет. Я не придумал, что взять. Что может остановить мертвеца? Буду выкручиваться на ходу. Или договариваться. Последняя мысль кажется наивной, детской.
Знакомая тропинка. Я ухожу по ней всё дальше. От деревни не остаётся и звука. Солнце яркое, но его свет не достигает земли — его ловят и душат переплетённые ветви.
Вспоминаю нашу первую встречу. По спине пробегает ледяная дрожь. Каждый шорох, каждый хруст ветки под собственной ногой — удар по нервам. Ноги ватные, предательски подкашиваются. Хочется развернуться, и убежать. Но я сжимаю кулаки и иду.
Впереди — то самое дерево. И кривой, почерневший крест. Солнце вдруг гаснет, проглоченное набежавшей тучей. Свет меркнет, краски сползают в серость. Подхожу ближе. Тяну руку. Пальцы касаются шершавой, холодной древесины креста.
— Явился-таки.
Голос сзади. Беззвучный, будто возникающий прямо в черепе. Я резко оборачиваюсь, отскакиваю на шаг.
Он стоит передо мной. Такой же. Серая, будто изваянная из влажной земли, кожа. Глаза — две чёрные, бездонные дыры в лице. Он не дышит.
— Где моя бабушка?
— Она со мной. Ты больше не увидишь её. — Его губы не шевелятся. Он поворачивает голову к дереву, смотрит на верхушку. — Беги. Может, тебе удастся выбраться из леса…
— Я никуда не уйду! — кулаки сжимаются до боли. — Верни её.
— А что, если её уже нет? — теперь он поворачивается ко мне всем телом. Воздух леденеет. — Как я тогда её верну?
— Зачем ты убиваешь? — по щеке катится предательская слеза. Но я не верю. Не верю, что он сделал это.
— Я ненавижу людей. — В его чёрных глазах вспыхивает багровый отсвет. Он начинает плыть ко мне, не касаясь ногами земли. Парит в сантиметре от опавших листьев.
— Не все люди плохие. — Я отступаю. Спина упирается в шершавый, холодный ствол.
— Вы все живые! — его крик не звучит ушами — он бьёт прямо по сознанию, визжащей сталью. — А я — нет!
Из его приоткрытого рта выползает струйка чёрного, густого дыма.
— Расскажи, — выталкиваю я слова. — Что с тобой случилось. Я хочу знать.
Он замирает в метре от меня. Чёрная дымка в его глазах вдруг рассеивается, отступает. Остаются обычные, усталые, серые глаза. Он опускается, и его ступни касаются земли.
— Хочешь пожалеть? — в его голосе сквозит язвительная горечь. — Мне не нужна твоя жалость!
— Ты не ребёнок, чтобы тебя жалеть, — отвечаю я.
Он отводит взгляд, смотрит куда-то вглубь лесной чащи. Я вижу, как что-то человеческое, сломанное и бесконечно одинокое, мелькает в его взгляде. На мгновение.
Он идёт к дереву. Опускается на землю, прислоняясь спиной к стволу.
— Родители ненавидели меня, — его голос теперь тихий, ровный, лишённый всякой интонации. — Отец, сколько себя помню, твердил, что я не его сын. Что мать нагуляла меня от соседа. Мать не отрицала. Никогда не говорила обратного. А когда мне исполнилось десять… она просто ушла. Молча. Уехала в город. Исчезла. Тогда и начался мой ад. Отец пил и бил меня. Пока однажды, в мои одиннадцать, не приехала бабушка. И не увезла меня в другую деревню…
Я смотрю на него. Из уголков его серых глаз начинают сочиться струйки. Не слёзы, а нечто густое, маслянистое, чернее самой лесной ночи. Они текут по бледным, почти прозрачным щекам, оставляя темные, будто обугленные, дорожки.
— Я был рад. Наконец-то начал жить. По-человечески. Она любила меня. — Его становится грустным. — Я помогал ей. Носил воду, рубил дрова. Мы читали при свете керосиновой лампы. Так я прожил до восемнадцати. А в мой день рождения… её сердце просто остановилось. Словно кто-то выключил свет. В тот же день пришли люди. Сказали, что дом не её. Что мне тут не место. Мне пришлось вернуться к отцу.
Он делает паузу. Воздух вокруг него мерцает, как над раскалённым камнем.
— Он встретил меня трезвый. Обнял как родного сына.
— Люди меняются. В этом и есть жизнь, — говорю я тихо. Мои слова не долетают до него. Они разбиваются о ледяную стену его внимания. В его глазах снова вспыхивает тот самый багровый уголёк злобы, поглощая серое.
— Поначалу всё было… нормально. Я устроился на пилораму. Мы работали вместе. Даже мечтали. По вечерам вспоминали мать. Я открылся ему. Говорил, что хочу скопить денег, уехать в город. Выучиться. Создать семью. Чтобы у него были внуки. Он улыбался. Хлопал меня по плечу. Но…
Его тело вдруг содрогается. Не дрожит — именно содрогается, будто изнутри его рвёт невидимая судорога. Тень под ним клубится и густеет.
— Однажды мы пошли в лес за грибами. Он сказал, что мы заблудились. Попросил залезть на это дерево, оглядеться. Я полез. Долез до самой макушки. А потом… сук под ногой хрустнул. Я падал, цеплялся за ветви, они ломались в руках, не держали… Упал. Лежал и не чувствовал ничего ниже шеи. Только боль. Я просил его о помощи…
— Что случилось? — мой вопрос повисает в воздухе. Я вижу, как его кулаки сжимаются.
— Он наклонился ко мне и рассмеялся. Сквозь зубы. Сказал, что его мечта сбылась. Что такого выродка, как я, больше нет. Он стоял и ждал. Ждал, когда я перестану дышать. А я лежал и ненавидел. Хотел, чтобы он лежал здесь, вместо меня. А потом… я почувствовал тело. Поднялся. Замахнулся, чтобы ударить. Но моя рука прошла сквозь него. Он тогда сел рядом, приложил ухо к моей груди. Послушал. И только потом ушёл. Вернулся с мужиками через час. Стоял и ревел над моим телом. С тех пор я мечтаю, чтобы он пришёл сюда. Чтобы я смог…
— Твой отец — тварь, — вырывается у меня. — Надеюсь, его душа гниёт в самой глубокой щели ада. Но другие люди? Охотники? Я? Моя бабушка? Мы-то чем провинились?
— Из-за него во мне не осталось ничего. Только эта тьма. — Его голос снова становится пустым. — А раз ты не сбежал… я заберу тебя.
Он исчезает на мгновение — и его ледяная хватка уже смыкается у меня на горле. Он прижимает меня к дереву. Я пытаюсь оторвать его пальцы. Они холодные и твёрдые, как стальные прутья. В ушах — густой, нарастающий шум. В глазах плывут чёрные пятна.
— Давай станем друзьями… — я выталкиваю хрип. — Я буду другом… Не предам…
Воздух заканчивается. Силы уходят. Я перестаю бороться. Руки бессильно падают.
Пальцы на горле разжимаются. Я встаю на колени, давясь глотками воздуха.
— Ты пытаешься меня обманут?
— Нет, — отвечаю я и кашляю. — Говорю… искренне. Я тоже один. Со мной никто не дружит. Для них я — ботаник, странный. А я просто люблю учиться. Если мы будем друзьями… может, я смогу помочь. Вытащить тебя из этой темноты.
Молчание. Долгое, давящее.
— Хорошо, — звучит неожиданно, тихо. Он протягивает руку. — Женя.
— Игорь, — я беру его руку. Поднимаюсь. — Я не смогу приходить каждый день. Только по выходным. Но я буду тут каждую неделю. Отпусти бабушку. Прошу.
Он смотрит на меня. Затем поворачивается к дереву, делает шаг вперёд — и его фигура будто вливается в древесную кору, тает в ней.
Секунды тянутся, как часы.
Он появляется снова. Рядом с ним, держась за его руку, — бабушка. Она выглядит уставшей, но целой.
— Если перестанешь приходить, — говорит Женя, и его голос снова обретает лезвие, — я буду являться к ней во снах. Каждую ночь. Пока её сердце не разорвётся.
Он отпускает её руку.
Я бросаюсь к ней, обнимаю. Она прижимает меня к себе дрожащими руками. Её пальцы впиваются в мою куртку.
— Внучек… — её шёпот срывается, мокрый от слёз. — Зачем? Я же хотела, чтобы ты жил… чтобы тебя это не коснулось…
— Теперь всё хорошо, — я пытаюсь улыбнуться, но губы не слушаются. — Мы… с ним договорились. Мы будем дружить. Друзья не причиняют зла друг другу.
Я смотрю на Женю. Он стоит неподвижно, наблюдая.
— Жду в субботу, — произносит он и исчезает.
Мы с бабушкой идём обратно по тропинке. Лес не кажется таким враждебным. Но тишина теперь иного свойства — настороженная, выжидающая.
— Расскажи, — прошу я, не выпуская её руку. — Где ты была? Что видела?
— Он… привёл меня в дом, — она говорит медленно, с трудом подбирая слова. — Похожий на мой, но… всё не так. Предметы не на своих местах. За окном — тьма. Ни звёзд, ни луны. Дверь на улицу… не открывалась. Совсем.
— Он воссоздал дом своей бабушки, — говорю я, вспоминая его слова. — А тебя не тронул, потому что ты… напомнила ему о ней.
— Всё может быть, внучек. Всё может быть.
— Баба… как придём, позвони отцу. Он сходит с ума. Ищет тебя. Он… он чувствует себя виноватым. За то, что накричал на тебя в тот день.
— Позвоню, — она кивает. — Но что будешь делать ты? Неужели правда будешь приходить к нему?
— Да. Это гарантия, что он тебя больше не тронет. А однажды… — я смотрю вдаль, — однажды, может быть, я смогу вытянуть его из этой тьмы. Дать его душе наконец уйти.
Она не отвечает. Просто крепче сжимает мою руку. Её молчание красноречивее любых слов. Оно говорит о долгой, изматывающей дороге. О цене, которую ещё предстоит заплатить. И о том, что тьма, однажды впущенная в свою жизнь, уже никогда не отпускает полностью.
Если хотите узнать, как бабушка попала к нему, читайте предыдущий рассказ: Крест у Чёртого оврага.
Что стало с Игорем, бабушкой и Женей дальше, читайте в следующем рассказе: Прощай, мой единственный друг.