Дом встретил нас знакомым скрипом калитки и запахом сырой доски, морской соли и старого нафталина. Я вдохнула это всё и почему‑то одновременно улыбнулась и сжалась внутри. Мы с Антоном стояли с чемоданами на кривой дорожке, и мне казалось, что дом смотрит на нас мутными стёклами, как старик, у которого отняли покой.
— Ну вот, — Антон подмигнул мне, — на год вперёд наш курорт.
Слово «курорт» прозвучало так жалко, что я опустила глаза. Курорт… Когда в городе голые стены, снятые обои, рабочие обещают «капитально всё переделать», а денег хватает только на самое необходимое, этот дом у моря оказался не отдыхом, а единственным вариантом. Последним. Но об этом знали только мы двое.
— Главное, никому лишнего не говори, — напомнил Антон ещё в машине. — Мама начнёт: «Я же говорила, дом должен быть для всех детей». Ирина вообще взвоет. Скажем, что приехали на лето, а там видно будет.
«Дом для всех детей»… Я помнила эту фразу, как затёртую до дыр. Свёкор любил повторять её при каждом удобном случае, когда ещё был бодрый, тяжёлый на шаг, шумный. А потом он тихо угас, и дом, неожиданно для всех, переписали на Антона. Мать говорила: «Так проще, так надёжнее». И только Ирина при этом сжимала губы.
Внутри было прохладно и пусто. Паутина в углу на кухне, застоявшийся запах в закрытых комнатах, старая посуда в шкафчиках, стеклянная дверь на веранду, за которой серело море. Я прошлась рукой по столешнице, оставляя чистую полоску в слое пыли.
— Успеем тут всё обжить, — пробормотала я, — если нам вообще дадут.
Антон усмехнулся, но в глазах мелькнула тревога. Он уже доставал простыни, когда раздался первый звонок.
— О, — он бросил взгляд на экран и поморщился. — Ирина.
Я только успела подумать: «Ну вот, началось», — как в трубке раздался её весёлый, уверенный голос:
— Ну что, младший, открывай свои ворота! Мы уже в пути, через пару часов будем.
— Какие… «мы»? — Антон заметно побледнел.
— Как какие, — Ирина даже обиделась. — Мы всей семьёй. Дети, Саша, я. Ты же сам говорил: дом для всех, помнишь? Мама вчера напомнила. Мы решили тоже воздухом подышать.
Когда он положил телефон, на кухне стало как‑то тесно.
— Скажем, что… — начал Антон, но осёкся.
— Что мы тут на пару недель? — подсказала я. — А потом, когда ремонт затянется и денег не прибавится, что скажем?
Он сел на табурет и уткнулся в ладони.
— Я не думал, что они так сразу приедут. Мама же… она всем твердит, что дом для всех. При переписке отец только одно условие поставил… помнишь? «Чтобы дети всегда могли приехать». Как я сейчас скажу, что мы тут на год засядем?
Ответа у меня не было. Вскоре пришлось открывать ворота.
Ирина вошла первой, как хозяйка. Высокая, громкая, в ярком платке. За ней втащился её муж Саша, согнутый под тяжестью сумок, и трое детей, словно воробьи, рассыпались по двору.
— Ах, как тут пахнет морем! — Ирина вскинула руки. — Ну, младший, принимай родню!
Она оглядела дом оценивающим взглядом, будто проверяла, всё ли на месте. И в этом взгляде было столько привычного права владеть, что мне стало неловко за Антона.
Размещение началось с суеты. Комнат две большие, одна маленькая, проходная. Я мысленно расставляла всех по кроватям, как шахматные фигуры, и понимала, что где‑то кого‑то неизбежно заденем.
— Мы с детьми, естественно, в большой, — Ирина сразу ткнула пальцем в комнату с видом на море. — Там балкон, воздух. Нам надо пространство.
— А мы? — осторожно спросила я. — Мы тогда…
Антон замялся.
— Я думал… — он почесал затылок. — Может, на время… потеснимся? Мы все можем разместиться в одной большой комнате. Там две кровати, можно матрас постелить, детям веселее вместе… Чтоб никого не обидеть.
Тишина повисла на секунду. Потом Ирина медленно повернулась к нему, глаза её сузились.
— Это ты серьёзно сейчас? — голос стал холодным. — Мы не собираемся тесниться в одной комнате с вашей оравой! Вы вообще чем думали, когда это предлагали? — она резко открыла чемодан, и молния зазвенела, как вздох. — Саша, собирай вещи. Мы уезжаем.
Дети замерли. Младшая уже успела скинуть сандалии и сидела на полу, уставившись на мать круглыми глазами.
— Ирин, подожди, — Антон протянул к ней руку. — Я… я не так выразился. Просто места мало, а…
— А дом чей? — перебила она. — Ах да, твой. Один ты у нас наследник. Мы так… гости. На коврике у двери.
Она швырнула на кровать кофту, мимо задела рамку с фотографией родителей, та упала, стекло звякнуло.
— Не начинай, — Антон сжал зубы. — Мы это уже сто раз обсуждали.
— Мы это никогда по‑честному не обсуждали, — Ирина повысила голос. — Отец всю жизнь говорил: дом для всех детей. А потом, когда он уже… еле ходил, вы с мамой тихо всё оформили на тебя. И меня поставили перед фактом. Я, значит, всегда всё тянула, с ним сидела, его возила по врачам, а в итоге… младшему домик у моря. Удобно устроились.
Саша тихо попытался вставить:
— Ирин, ну мы же только приехали, дети…
— Молчи, — она даже не посмотрела на него. — Я не собираюсь тут унижаться. Раз им тесно с нами, мы уедем.
Телефон зазвенел так резко, что я вздрогнула. На экране — «Мама». Антон обречённо вздохнул и включил видеосвязь. Лицо свекрови появилось крупным планом, фонтанчик морщин, твёрдый взгляд.
— Ну что там у вас? — не поздоровавшись, спросила она. — Ирина мне уже написала, что вы её выгоняете.
— Никто никого не выгоняет, — Антон устало потер лоб. — Просто…
— Просто, как всегда, — перебила она. — Я же говорила: дом для всех. Когда отец оформлял, он долго сомневался. А ты теперь ведёшь себя, как будто это твоя личная дача. Девочке твоей, конечно, удобно, когда никого нет.
Я почувствовала, как вспыхнули щёки.
— Я не против, чтобы все приезжали, — вырвалось у меня. — Мы просто не ожидали, что сразу такая толпа…
— «Толпа», — передразнила свекровь. — Это семья, между прочим.
Ирина, не выключая кипяток в голосе, уже вбивала что‑то в телефоне.
— Такси до вокзала, — громко сказала она, будто ставя точку. — На сегодня мест ещё полно.
Дети заголосили хором.
— Мам, мы только приехали! — старший всхлипнул. — Я хотел купаться!
Саша неловко погладил его по голове.
— Может, действительно… останемся хотя бы на ночь, — пробормотал он. — Дорога туда‑сюда…
— Ты меня не позорь, — отрезала Ирина.
В этот момент я, спасаясь от этого гулкого шума голосов, ушла на кухню под предлогом «принести воды». На самом деле мне просто нужно было вдохнуть без чужих взглядов. Я машинально открыла дверцу старого серванта в углу. Там, среди стопок тарелок и стеклянных салатниц, лежала толстая серая папка. Никак не подписанная.
Пальцы сами потянулись. Бумаги пахли старой бумагой, пылью и чем‑то горьким. Я перелистывала лист за листом, пока не наткнулась на знакомое слово «завещание». Дата. Заводской шрифт, подписи. В этом первом варианте дом действительно делился поровну между Антоном и Ириной. Всё честно, как он всегда говорил: «для всех детей».
Чуть ниже в стопке — другое завещание. Более поздняя дата, когда отец уже почти не вставал. И там дом целиком переходил Антону. Без пояснений. Без пометки о «всех детях». И подпись дрожащая, кривая.
Я присела прямо на табурет, бумаги дрожали в руках. Выходит, они тоже не до конца знали? Или знали, но делали вид, что всё правильно? А я… Я жила в уверенности, что «так решили родители». Оказывается, кто‑то решил за родителей.
Снаружи гул голосов превращался в один сплошной шум. Мама Антона через телефон уже почти кричала:
— Если ей так не нравится, пусть едет куда хочет! Дом Антона, и точка! Кто за отцом бегал, я или она? Ирина всегда только жаловалась!
— Да я не за дом сейчас! — Ирина сорвалась. — Я за отношение! Для них мы «толпа», «орава»!
Слова ударили в меня как пощёчина. Я опустила глаза на дрожащее завещание и вдруг очень остро почувствовала: всё это не только про кровати и комнаты. Здесь трещина старше меня, старше нашего брака.
Телефон у Ирины зазвенел снова. Она подняла его, послушала и зло усмехнулась:
— Отлично. Такси доехать не сможет. Дорогу размыло, сказали ждать до утра, пока воду откачают. Поздравляю, придётся вам потерпеть нашу «ораву» хотя бы одну ночь.
Я подошла к окну и увидела, как небо сжалось тяжёлыми тучами. Ливень стеной уже накрывал улицу, крупные капли стучали по крыше, по подоконнику, разбивались о старые кирпичи. Дорогу за воротами и правда размыло до грязного потока.
Дом, казалось, вздохнул, принимая нас всех, хочешь — не хочешь. Под одной крышей. С чемоданами у двери, с детским плачем, с резкими фразами в воздухе и шёпотом за стеной. Я сжала в руках папку с завещаниями и поняла, что утро принесёт не отъезд, а что‑то гораздо тяжелее.
Утром дом будто сжал зубы. Воздух был тяжёлый, сырый, пах мокрой деревяшкой и старым покрывалом. На кухне хрипел чайник, Ирина гремела ложками, как оружием.
— Мы всё равно уедем, — объявила она, даже не глядя на меня. — Мы не собираемся тесниться в одной комнате с вашей оравой. Вы вообще чем думали, когда это предлагали?
Она яростно заправляла какие‑то детские футболки в чемодан. Молния заедала, она дёргала сильнее. Дети шмыгали по коридору, натягивая на ходу носки.
Антон, помятый, с красными глазами, смотрел в телефон.
— Ир, подожди, — он замялся. — Железная дорога стоит. Мост смыло ночью. Я сейчас новости смотрел.
— Тогда автобус, — отрезала она. — Хоть на перекладных, но…
— Автобус тоже отменили, — вмешался Саша, заглядывая в экран своего телефона. — Ирина, видишь? Движения нет.
Она выхватила у него из рук, в глазах мелькнула паника.
— Гостиница, — почти выкрикнула она. — Мы найдём гостиницу.
В голосе было уже не столько раздражение, сколько страх. Антон набрал номер службы, поднёс телефон к уху, походил по кухне. Трубка пищала, потом он опустил руку.
— Всё забито. Люди застряли со вчерашнего дня. Сказали: мест нет нигде поблизости.
Тишина вдруг стала вязкой. Даже чайник замолчал, только капало где‑то под раковиной.
— То есть… — Ирина облокотилась о стол. — То есть нам некуда ехать?
Я почему‑то почувствовала не облегчение, а тупую тяжесть в груди. Никому некуда ехать. Все мы как те кружки на полке, поставленные тесно‑тесно, и одна лишняя всегда рискует полететь вниз.
— До утра хотя бы перекантоваться… — тихо сказал Антон. — А там посмотрим.
Ирина зло усмехнулась:
— Перекантоваться. Прекрасно. В доме, который… — она обожглась на собственных словах и прикусила губу. — Ладно. Только не думайте, что мы тут навеки прижились.
Очередь в душ началась с самого рассвета. Вода текла тонкой ледяной струйкой, бойлер капризничал. Младший племянник визжал, потому что ему было холодно, старший стучал в дверь, требуя «быстрее, мы тоже люди». Мои полотенца путались с их полотенцами, на крючках висела чужая одежда, всё пахло чужим шампунем.
За столом мы тоже выстраивались по очереди. Я нарезала хлеб, считала тарелки, старалась, чтобы всем хватило. Ирина чуть слышно, но достаточно громко пробормотала:
— Интересно, когда отец болел, так ли старательно бегали?
Слова впились мне под кожу.
— Я бегала, — тихо сказала я, не поднимая глаз. — Я рядом с ним последние месяцы жила.
— Ты жила в своём городе, — отмахнулась свекровь, присаживаясь к столу. — А я с ним с самого начала возилась. И Ирина.
— Зато Антон деньги на крышу нашёл, — неожиданно вырвалось у меня. — Когда всё текло, именно он оплатил ремонт.
Ирина стукнула кружкой так, что чай плеснул через край.
— О, началось. «Деньги Антона». А то, что он потом привёз родителей к нотариусу и устроил это… — она махнула рукой куда‑то в сторону комнаты, где в серванте лежала серая папка, — это мы скромно умолчали, да?
Я замерла.
— Что «это»? — спросила, хотя уже знала ответ.
— То, как вы с матерью выкручивали им руки с этими бумажками, — резко ответила Ирина. — Старики уже ничего не понимали, а вы…
— Ира, прекрати, — Саша попытался положить ей руку на плечо, она сбросила.
— Нет, пусть услышат, — она повернулась ко мне, глаза блестели. — Мы все думали, что дом делится поровну. А потом как‑то очень вовремя всё изменилось. И кто у нас самый удобный? Она. Которая «ничего не знала».
Я сглотнула, почувствовала сухую горечь.
— Я действительно не знала, — выдавила я. — Вчера только… нашла.
В комнате воцарилась другая тишина, натянутая, как простыня на мокром матрасе. Антон побледнел.
— Какие бумаги ты нашла? — его голос стал глухим.
Я посмотрела на него. Взгляд, которого я избегала весь вечер.
— Потом, — прошептала. — Надо поговорить… честно.
— О, началось. «Честно», — Ирина усмехнулась. — Давай честно. Мы все эти годы жили тут, как на птичьих правах. Мать Антона могла выгнать нас в любой момент. «Дом Антона». Ты забываешь, как она любила это повторять?
Свекровь вспыхнула:
— А что, неправда? Кто за отцом ухаживал?
— Я тоже ухаживал, — тихо сказал Антон, почти шёпотом. — Просто… по‑своему.
— По‑своему он подписывал бумажки, — Ирина хлестнула словом, как плетью.
День тянулся, разматывая нервы. Дети носились по коридору, натыкаясь на чемоданы. Крупные пластмассовые машинки царапали старый паркет. В моей комнате на столе стояли тетради с моей работой, на них кто‑то уронил сок, страницы вздулись. В углу громоздились сумки Ирины, похожие на осаждённые чемоданы.
— У вас бардак везде, — не выдержала она, когда в гостиной под ногой хрустнул деталь от конструктора. — Как тут можно жить?
Я огляделась. Разные стулья, старый ковёр, на подоконнике мои горшки с цветами, припухшие от сырости. Вдруг мне стало стыдно за всё сразу: за ковёр, за горшки, за эту тесноту.
— Мы привыкли так, — сказала я. — Нам… удобно, когда никого нет.
— Вот, — Ирина всплеснула руками. — Когда никого нет. Это вы про нас так всегда думали, да? Что лучше бы нас не было?
Вечером небо снова потемнело. Гром раскатился где‑то совсем рядом, стёкла дрогнули. Мы все по инерции собрались в гостиной: дети с планшетами, взрослые с телефонами. Ливень лупил по крыше так, словно кто‑то наверху швырял ведра воды.
Потом свет моргнул, ещё раз, и погас совсем. Дом вдохнул темноту.
Дети вскрикнули, один заплакал. Саша на ощупь пошёл на кухню, зажёг спички. Пламя дрогнуло, высветило потолок с трещинами, пыль в воздухе. Нашлась старая свеча, потом другая. Мы уселись вокруг маленького огонька, как вокруг костра.
Телефоны быстро потухли, сети не было. Гроза гудела за окнами, как далёкий поезд, которого мы так ждали и который теперь точно не придёт.
Я почувствовала, как внутри всё щёлкает на место. Сейчас. Или никогда.
Я встала, пошла к серванту. Дверца скрипнула так громко, будто возражала. Я достала серую папку, положила на стол, пододвинула ближе к свечке.
— Вот, — сказала я. Голос предательски дрогнул. — Нашла вчера. Два завещания.
Свеча освещала обложку мутным жёлтым кругом. Ирина потянулась первой, распахнула папку, буквально выхватила листы. Глаза бегали по строчкам.
— Первое… пополам, — выдохнула она. — Как и обещал. А второе… — пальцы затряслись. — Целиком Антону. Без меня. Вот как.
Она подняла на брата взгляд. В этом взгляде было всё: непонимание, обида, та самая детская боль, которую взрослые обычно прячут.
— Ты знал, — произнесла она тихо, но так, что у меня по спине побежали мурашки. — Скажи, что ты не знал.
Антон медленно сел, как будто у него из‑под колен выдернули стул. Посмотрел то на меня, то на Ирину.
— Я… знал, что есть… два варианта, — выдавил он. — Отец позвал меня, когда стало совсем плохо. Сказал: надо всё оформить. Мама… настаивала. Я думал, что он передумает. Что… не успеет. Что это просто… — он запутался в словах, как в старых проводах. — А потом… он умер. И мама сказала: так надо. Что ты, Ира, всё равно никогда тут жить не будешь. Что тебе мужчина найдёт другой дом.
Ирина вскочила.
— «Мужчина найдёт дом»? — она почти крикнула. — Мы все эти годы жили подачками в собственном доме! С чужой милости! Вещи свои сюда везли, детей! А ты сидел и молчал?!
— Я боялся, — Антон тоже поднял голос, в нём прорвалось что‑то рваное. — Ты понимаешь, что у меня тогда не было ничего? Мы едва сводили концы. Этот дом… единственное, что у меня было. Хоть какая‑то защита от нищеты. Я думал: если начать всё пересматривать, мы останемся вообще без крыши.
— Защита, — Ирина горько рассмеялась. — От кого? От собственной сестры?
— Ира, — вмешался Саша, неожиданно твёрдо. — Хватит.
Она обернулась:
— Ты почему молчишь? Это же и твой дом должен был быть, Саша. Наших детей.
Он глубоко вдохнул.
— Я молчал, потому что нас никто не спрашивал, — сказал он ровно. — Ни тогда, ни сейчас. Тут вообще никого не спрашивали. Дом решил всё за нас. Задолго до смерти отца. С тех пор как он стал мерить любовь квадратными метрами.
Свекровь зашевелилась в кресле:
— Не смей так говорить про отца.
— А почему нет? — Саша впервые за всё время посмотрел на неё прямо. — Он делил вас, как комнаты. Кому зал, кому веранда, кому кладовка. Вы сами это начали. А теперь удивляетесь, что мы дерёмся за стены.
Слова повисли в духоте комнаты. Дети тихо плакали, уткнувшись в подушки. Младший шмыгал носом, не понимая, о чём спорят взрослые, но чувствуя, как трясётся воздух.
Ирина дрожащими руками подняла лист с первым завещанием.
— Я подам в суд, — сказала она хрипло. — Буду вытаскивать всё наружу. Хоть до полного разрыва. Хоть вообще перестану с вами говорить. Но я не позволю вам дальше жить за наш счёт.
У меня внутри всё сжалось. Слова «полный разрыв» отозвались пустотой где‑то под рёбрами. Антон опустил голову на ладони, свеча колыхнулась от его вздоха.
Эта ночь распалась на куски. Возня чемоданов, хлопанье дверей, чьи‑то глухие всхлипы в коридоре. Я постелила на веранде всем вместе: старый диван, матрас на полу, одеяла с запахом нафталина. Мы лежали рядом, но казалось, между нами — пропасть.
Гроза ушла ближе к утру. Я провалилась в беспокойный сон, где дом тянул руки, как живой, хватал за щиколотки, не пуская наружу.
Проснулись от странной тишины. Ни птичьего шума, ни далёких машин. За окном было серо, воздух пах мокрой землёй. Антон вышел во двор, вернулся с хмурым лицом.
— Мост унесло, — коротко сказал он. — Совсем. Мужики у соседей ходили смотреть. И связи нет. Ни гудков, ничего.
Мы по очереди приложили телефоны к уху. Пустота. Как будто мир за пределами села выключили.
А ещё с утра потекла крыша. Там, где вчера грохотало громом, теперь по стене ползли мокрые полосы. В детской, как назло, над кроватью.
Я стояла, смотрела, как капли падают на подушку, оставляя тёмные круги. И вдруг Ирина, молча, принесла таз и подставила под струю.
— Лестница где? — коротко спросила она.
Мы с Антоном переглянулись.
Через полчаса мы уже втроём возились на чердаке. Там пахло мышами, старой соломой и сырой доской. Паутина липла к волосам. Антон подсовывал доски, Саша держал фонарь, Ирина подавала рубероид.
Мы ругались только на гвозди и на скользкие доски. Не на друг друга.
— Я… — первой не выдержала Ирина. Сидела, прижимая к себе рулон, на щеке грязная полоска от пыли. — Я вчера… наговорила лишнего.
Я молчала, чувствуя, как в горле поднимается ком.
— Я просто очень боюсь, — она посмотрела куда‑то в темноту чердака. — У меня двое детей. И ничего своего. Если нас выгонят отсюда… я не знаю, куда идти.
— Никто не выгонит, — тихо сказал Антон, вбивая гвоздь. — Я… тоже устал бояться. Всё время держаться за этот дом, как утопающий за доску.
Я присела рядом, доски подо мной жалобно скрипнули.
— А я устала быть удобной, — сказала я в полутьме. — Соглашаться, терпеть, делать вид, что меня всё устраивает. Я не хочу притворяться, что ничего не вижу.
Мы спускались с чердака уже другими. Внизу дети строили из подушек «штаб», смеясь. Вода перестала течь, в доме стало как‑то светлее, хотя солнце так и не вышло.
Вечером мы снова сели за стол. Без телефонов: они всё равно молчали. Без папок: я специально убрала их в дальний ящик, чтобы не шуршали между нами.
На столе горела керосиновая лампа — нашёл её Антон где‑то в сарае. Свет был слабый, жёлтый, но ласковый. Двигался по стенам, подбирался к нашим лицам.
— Нам надо решить, — сказала я. — Иначе мы так и будем жить, как в осаждённой крепости.
Ирина сжала ладони. Свекровь сидела тише обычного, как будто весь день на чердаке провела, а не мы.
— Я согласен, — Антон посмотрел на нас по очереди. — Дом оформим в долях. Честно. По закону. Как будто последним осталось первое завещание. И перестроим его. Чтобы у каждой семьи был свой угол. Свой вход, если получится.
— А пока… — Ирина вздохнула. — Пока это всё только слова. У нас ни связи, ни мастеров.
— Пока… будем жить по очереди, — предложила я, сама удивляясь собственной смелости. — Лето — вы с детьми. Осень — мы. И так дальше. Чтобы не толкаться. Чтобы было время и деньги всё привести в чувство.
Ирина задумчиво кивнула.
— Я отказываюсь от суда, — медленно произнесла она. — Но… я буду следить. За каждым шагом. Ты сам позвонишь нотариусу, как только появится связь. Сам. Не мама.
Антон кивнул, не отводя глаз.
— Сам, — подтвердил он. — Я устал прятаться за чьей‑то спиной.
Свекровь сжалась, но промолчала. На её лице впервые за все эти дни мелькнула усталость, не напускная, а настоящая.
Ночью я укладывала детей Ирины в бывшей «нашей» комнате. Мы смеялись над тем, как младший пытался лечь поперёк кровати, чтобы «уместить всех». Старший попросил оставить дверь приоткрытой «для сквозняка». Комната всё ещё была тесной, наполненной сумками, игрушками, нашими вещами. Но теснота уже не казалась врагом.
Я легла на свою сторону, глядя на потолок. Старые трещины змейками тянулись от люстры к углам. Раньше я видела в них только угрозу: вот‑вот посыплется. Теперь вдруг подумала: трещины — это тоже путь. По ним можно понять, где слабое место, где надо подлатать.
Тесниться в одной комнате — это действительно невыносимо, когда в сердце не осталось места друг для друга. Тогда любой чемодан кажется вторжением, любой детский смех — шумом. А когда место ещё есть, когда его специально освобождаешь, — теснота становится временной. Как ремонт.
У нас впереди был долгий ремонт. Стен, крыши, документов. И нашего родства — с его трещинами, обвалами и старыми обидами. Но впервые за многие годы мне казалось: этот ремонт возможен.