Сырость в старом флигеле имела свой особенный, тяжёлый вкус, как будто ржавчина со стен и перепревшие осенние листья растворились в воздухе и осели на губах тонким налётом.
Ночью этот запах влез в каждую пору, пропитал волосы, как дешёвое масло, даже мысли стали влажными и холодными.
Бихтер проснулась задолго до рассвета. Темнота в комнате лежала плотным ватным слоем, словно кто-то набил им трещины в стенах и щели под дверью.
На первых порах этот мрак пугал, давил, но сейчас казался сообщником, плотным укрывалом, за которым можно прятать собственные мысли.
Женская ладонь нащупала лицо, скользнула ниже. В слабом, почти призрачном свете, просочившемся сквозь узкую щель окна, блеснула глубокая, неровная царапина на платиновом кольце. Когда-то оно сияло, как маленькая луна. Теперь напоминало шрам.
«Ребёнок мести…» — губы шевельнулись почти беззвучно.
Слова, услышанные накануне через дымоход, не растворились вместе с ночным туманом над Босфором. Они застыли внутри, как прозрачный, ледяной осколок, который царапает каждое движение сердца.
Аднан хотел внука. Настоящего наследника. Живую цепь, которой удобно привязать Бехлюля к дому, к своему имени.
Бихтер села. Пружины жёсткой кушетки болезненно скрипнули, будто пожаловались на собственную усталость. Позвоночник отозвался режущей болью, флигель не щадил чужаков.
«Ты получишь наследника, Аднан, — медленно подумала она, глядя в чёрный проём окна. — Только в жилах ребенка будет течь яд, который ты разлил по дому».
Она подошла к умывальнику. Вода в грубом кувшине затянулась хрупкой ледяной плёнкой. Пальцы пробили её, как тонкое стекло. Хруст напомнил звук ломающегося хребта. Бихтер зачерпнула ледяную воду, плеснула себе в лицо.
Щёки обожгло, веки свело, дыхание перехватило, но она даже не поморщилась. Холод отрезвлял лучше любого кофе, превращая ранимую женщину в расчётливую соперницу.
Сегодня предстоял новый акт большого семейного спектакля. Нихаль пожелала выбирать цветы.
Главный дом встретил влажную пленницу флигеля таким густым теплом, что в висках зашумело. После подземного холода старого строения запах свежесваренного кофе, ванили и дорогих духов показался почти удушливым, как слишком сладкий сироп. Воздух в парадном холле был тёплым, жирным, блестящим.
Там уже кипела суета. Слуги носили тяжёлые вазы, подтаскивали столики, передвигали кресла. Хайри натирал до сияния бронзовые ручки дверей, и в их блеске отражалось всё это беготня. Дом сверкал и подтягивался, словно зрелая красавица перед зеркалом: не просто свадьба, а почти коронация.
В сером бесформенном платье, которое могло бы висеть и на кухарке, Бихтер скользнула вдоль стены, словно ещё одна тень между бронзой и мрамором. Сейчас её терпели не как хозяйку, а как удобную служанку: некогда гордую госпожу превратили в призрак, который выполняет поручения и не имеет права на голос.
— А, вот и ты, — в вышине, с галереи второго этажа, прозвучал знакомый бархатный голос Аднана.
Он стоял, опираясь на резные перила, в домашнем кардигане мягкого песочного цвета. Хозяин, наблюдающий сверху за своими владениями, словно за миниатюрным городом.
— Надеюсь, ночь во флигеле пошла тебе на пользу, дорогая? — на губах появилась лёгкая усмешка. — Говорят, садовый воздух творит чудеса с цветом лица. Хотя ты всё ещё бледна.
— Спалось прекрасно, Аднан, — Бихтер подняла глаза. Голос звучал ровно, гладко, как зачитанный текст контракта, ни одной дрожащей ноты. — Тишина флигеля… вдохновляет.
Он чуть прищурился. Искавший привычный подтекст — сарказм, бунт, слёзы. Но наткнулся на ровную, безупречную стену покорности.
— Рад это слышать. Зайди в гостиную. Флористы уже здесь. Нихаль взвинчена как струна, ей нужен твой совет, — он на мгновение задержал взгляд. — И… Бихтер?
— Да?
— Улыбайся. У нас праздник.
Гостиная превратилась в оранжерею, слишком пышную даже для стамбульской ялы. Воздух был густым от запахов цветов, настолько сладким, что к горлу подкатило лёгкое отвращение.
Розы всех оттенков, томные лилии, тяжёлые пионы, капризные орхидеи — букеты стояли рядами на столах, креслах, даже на полу, как маленькие цветочные армии.
Посреди этого царства сидела Нихаль. Невеста утонула в кресле, в шёлковом халате нежно-персикового цвета, с растрёпанными по плечам волосами. Выглядела точь-в-точь как капризная восточная принцесса, игравшая в «свадьбу» в старой сказке.
Рядом с ней, словно игрушка с надломленной пружиной, устроился Бехлюль. В руках вертел белую розу, методично обламывая один за другим острые шипы. Каждый с тихим щелчком падал ему на колени, как мелкие признания, от которых хотелось отказаться.
— Ну наконец-то! — воскликнула Нихаль, увидев мачеху. — Бихтер, скажи им, что гортензии — ужас! Они предлагают их для арки! Это же цветы для похорон или для старух!
Флорист, утончённый мужчина в костюме европейского кроя и с мягким шёлковым шарфом на шее, растерянно переступил с ноги на ногу:
— Но, госпожа Нихаль, голубые гортензии сейчас на пике моды в Париже…
— И что? — она вздёрнула подбородок. — Пусть остаются в Париже! Я не хочу французских похорон у себя в саду. Здесь будет турецкая сказка. Бихтер, что у тебя было на свадьбе? Я не помню.
Бихтер подошла ближе, чувствуя, как напряглись широкие плечи мужчины с розой в руках. Бехлюль не поднял головы, но пальцы на секунду замерли.
— У меня были гардении, — ответ прозвучал тихо, но отчётливо. — И белые тюльпаны.
— Гардении… — Нихаль сморщила крохотный нос. — Они пахнут слишком сильно. От них кружится голова. Нет, я хочу что-то другое. То, что будет означать чистоту. Невинность.
Она медленно повернула голову к Бехлюлю, и её взгляд липко прилип к его лицу.
— Любимый, а какие цветы нравятся тебе?
Бехлюль поднял глаза. В них не осталось боли только глухая, серо-стальная пустота. Там, где ещё недавно плавилось чувство, теперь лежал сплошной пепел.
— Мне всё равно, Нихаль, — голос прозвучал глухо, будто прошёл через стенку бочки. — Это твой выбор. Твой день.
— Наш день! — вспыхнула невеста. — Перестань говорить так, будто тебя ведут на казнь!
— Я просто устал, — он откинулся на спинку кресла. — Вчера дядя держал меня в кабинете до полуночи. Обсуждали… будущее.
На слове «будущее» Бехлюль бросил на Бихтер быстрый, режущий взгляд, почти неуловимое движение зрачков. Ей этого хватило. Он тоже помнил ночной шёпот через кирпичную кладку и требование «ребёнка».
— Ладно, — Нихаль нетерпеливо махнула рукой, будто отгоняла назойливую мысль. — Если ты не хочешь выбирать, тогда сама выберу. Я хочу розы. Красные. Много. Чтобы как море.
Флорист осторожно прочистил горло:
— Красные розы на свадьбу, довольно… смело, госпожа. Чаще берут пастель. Нежные тона смотрятся гармоничнее.
— Я сказала красные! — она вскочила, и халат чуть разошёлся, открывая стройную ногу, которую Бихтер замечать старалась меньше всего. — Всё должно утопать в красном! Пусть все видят, какая у нас любовь — яркая, как пламя, живая!
Она подлетела к Бихтер, сунула под нос тяжёлый каталог с глянцевыми страницами.
— Вот этот оттенок. «Кардинал». Запомни. И скажи, чтобы заказали… ну хотя бы три тысячи штук.
На бумаге красный цвет горел густым тоном, напоминающим не столько кровь, сколько спелый гранат, расколотый пополам.
— Дерзкий выбор, — тихо сказала Бихтер. — Красный, цвет победы. И предупреждения.
Нихаль замерла, приглядываясь к лицу мачехи, будто пыталась услышать между строк, скрыта ли там насмешка. Но черты Бихтер словно застыли, ни тени.
— Именно. Победы, — улыбнулась девочка, довольная тем, как звучит это слово на её губах. — Моей победы.
Днём Аднан велел позвать Бихтер в кабинет.
Поднимаясь по лестнице, она чувствовала, как грубая ткань серого платья натирает кожу под коленями. Каждый шаг отдавался в теле тяжестью, словно к щиколоткам привязали невидимые гири.
Женщина шла в логово зверя, отлично зная, что каждое её движение в этом доме его камеры фиксируют безжалостно и терпеливо.
В кабинете, кроме хозяина, уже сидела Фирдевс. Мать устроилась в кресле у окна, прямой спиной напоминая старинную статую. Идеальная осанка, бокал с кофе в тонких пальцах, ни одной лишней эмоции, только отточенный образ женщины, привыкшей думать прежде всего о себе.
— Заходи, Бихтер, — Аднан кивнул на стул напротив стола. — Нам надо обсудить ситуацию.
— Речь о свадьбе? О цветах? — она осторожно присела на край.
— Речь о прессе, — сухо возразил он.
На столе развернулся свежий номер газеты. На первой полосе кричащий заголовок: «Скандал в уважаемом доме? Полиция в яле Зиягилей».
— Халдун всё-таки успел вылить свою грязь, пока мы не заткнули ему рот, — будничным тоном отметила Фирдевс и сделала глоток. — Слухи уже пошли по городу. Говорят об аресте, о пожаре. Наши знакомые читают, инвесторы нервничают, акции холдинга уже просели.
— Нам нужно сменить разговор, — пальцы Аднана несколько раз ритмично ударили по столешнице. — Свадьба это красиво, но мало. Нужна история. Та, из-за которой домохозяйки будут вытирать глаза уголками платков, а трейдеры, успокаиваться возле мониторов.
Он поднял взгляд и впился им в Бихтер.
— И ты эту историю расскажешь.
— Я? — она машинально выпрямилась.
— Ты работала в PR. Прекрасно знаешь цену словам и тому, как с их помощью лепить реальность. Я хочу, чтобы ты дала эксклюзив журналу Bosphorus Life.
Ладони посерели, пальцы похолодели.
— О чём им говорить?
— О том, как счастлива стать мачехой и благословляешь этот союз. Ты расскажешь им, что Нихаль и Бехлюль скрывали свою великую любовь, боясь ранить тебя, ведь ты почти их ровесница. А ты, как мудрая женщина, увидела, поняла и отошла в сторону. Стала для них ангелом-хранителем.
— Это ложь, — воздух будто застрял в горле. — Грубая и унизительная.
— Это не ложь, это пиар, деточка, — лениво вмешалась Фирдевс, чуть покачав ногу, обутую в туфлю на каблуке. — Единственный способ перехватить инициативу. Если «молодая и красивая мачеха» сама выйдет к публике и скажет, что любит падчерицу и будущего зятя, никому и в голову не придёт рыться в чужом белье.
— Я не смогу… — голова качнулась в сторону, как у куклы. — Аднан, ты просишь выставить меня посмешищем. Добродетельной дурочкой.
— Я прошу спасти имя семьи, частью которой ты до сих пор остаёшься, — тон стал мягче, но в этой мягкости чувствовалась сталь. — И напомню про флигель. Ты живёшь там, пока я щедр. Одно неловкое слово журналистам — и ночевать будешь уже не во флигеле, а в другой камере. Той, где по закону держат людей, доведших невинную девочку до попытки… — он не договорил, только приоткрыл ящик и достал знакомый диктофон. — Запись голоса Нихаль перед пожаром всё ещё у меня.
Крохотный прибор лёг на стол, как чёрная таблетка, от которой не отказываются.
— «Она забрала у меня всё… Она и Бехлюль… Я не хочу жить…» — он произнёс каждое слово коротко, будто проверял ударения. — Представь, как это прозвучит в суде.
Ногти Бихтер впились в ладони до боли. Под кожей выступило тепло.
— Когда интервью? — спросила, стараясь, чтобы голос не сорвался.
— Завтра. Журналисты приедут к обеду. Надень что-нибудь светлое, — он скользнул от взгляда к серому платью. — Это уныние оставь для флигеля. Покажи миру счастье, Бихтер. Ты у нас превосходная актриса.
Вечер спустился на Босфор плотной синей вуалью. За окнами тёмная вода мерцала отблесками города, а яла горела огнями, как белый корабль, причаливший не к пристани, а к самому небу.
Бихтер вернулась в своё сырое убежище. Аднан настоял, чтобы вечером за столом присутствовали все — «демонстрация единства». Требование было выполнено. Теперь — короткая передышка перед ужином.
Сначала она подошла не к шкафу, а к заколоченному камину. Холодный камень отдавал сыростью и гарью старого дыма.
Тишина.
Она приложила ухо к кладке. Вначале слышался только стон ветра в трубе, похожий на далёкий плач. Потом — короткий щелчок зажигалки, знакомое журчание наливаемого напитка в стакан, тяжёлый выдох взрослого мужчины.
Аднан сидел в своём кабинете. Там по ту сторону стены, в тёплом, обжитом пространстве — кожа кресла, мягкий свет лампы, дорогой алкоголь. Здесь — ободранная штукатурка и сырой пол. И всё это разделено тонкой шахтой старого дымохода.
Прозвучал набор номера на стационарном телефоне. Круглый диск вращался с лёгким треском.
— Алло? Четин-бей? Это Зиягиль.
Бихтер задержала дыхание, словно от этого могла стать невидимой.
— Нужно подготовить бумаги к утру. По трасту. Хочу переписать двадцать процентов акций на будущего ребёнка Нихаль.
Потом пауза, шелест чьего-то ответа. Бихтер чувствовала, как в груди что-то сжалось.
— Да, я уверен. Нет, к этим деньгам Бехлюль доступа иметь не будет. Только как опекун, и то под контролем совета. И ещё… Завтра вечером улетаю в Анкару.
Сердце внутри сделало один пустой удар, пропустив ритм.
— Да, срочно. Министр энергетики просит встречи без протокола. По тендеру. Вылетаю часов в семь, частным самолётом. Вернусь к утру в день свадьбы.
Она отпрянула от стены. Ладони похолодели.
Завтра. Вечером. Он уедет.
На одну ночь.
Одно единственное ночное окно, когда огромный дом останется без своего всевидящего хозяина. Время, когда тюремщик сам выйдет за ворота, оставив ключи внутри.
Мысли сложились стремительно, как костяшки домино, падающие одна за другой. Интервью днём. Дорога в аэропорт. Вечер. Его отсутствие.
Шанс.
Не для побега. Для удара.
Бихтер изучала царапину на кольце. План, который утром казался безумным рывком отчаяния, сейчас обретал очертания, почти трезвые и холодные.
«Ребёнок. Он хочет наследника. Пусть получит. Но это будет наша кровь, а не та, которой он намерен связать тебя по рукам и ногам, Бехлюль. Я стану той матерью, от которой потом придётся прятать глаза. А отказаться от своей крови он уже не сможет».
Нужно было одно: увидеть Бехлюля наедине. До того, как окончательно сломается.
Но как? В коридорах и саду — камеры. В главном доме каждая тень под присмотром. Даже воздух подчиняется ритму Аднана.
Она подошла к низкому окну. В здании из окон второго этажа горел настойчивый электрический свет. Это была комната, отданная под спальню Бехлюля, соседствующую с кабинетом хозяина. Цепной пёс живёт у двери своего владельца.
В проёме мелькнул знакомый силуэт. Мужчина стоял у стекла и курил, сутулясь, словно пытался стать мельче. Красная точка сигареты то загоралась, то тускнела — как сердцебиение в темноте.
Бихтер вернулась к столу. Взяла самый простой лист бумаги, кусок угля для рисования, которые ей разрешили как «канцелярию для работы», и вывела одно слово. Крупно, жирно, почти вдавливая каждую букву в целлюлозу.
«КАМИН».
В углу губ дрогнула тугая линия. Старый детский секрет. Игра, которую когда-то придумали двое беззаботных детей, разгуливавших по этому дому, как по своему королевству. Тогда они, прячась, шептались через дымоходы и умирали от смеха. Теперь через ту же шахту можно шептать мрачные планы.
Она погасила свет, оставив только тусклый экран телефона. Подошла к окну и прижала лист к стеклу, подсветив снизу. Белая страница с чёрными буквами вспыхнула в темноте, как немое послание.
Огонёк сигареты в соседнем окне замер. Потом хлопнуло внутри — и красная точка исчезла.
Он увидел.
Ужин превратился в немое представление. Нихаль после цветочной истерики сидела с потухшими глазами, ложка в её руке всё время норовила соскользнуть с тарелки. Аднан мысленно был уже в аэропорту. Бехлюль смотрел мимо всех, в одну точку, и механически подносил к губам вилку.
Бихтер ела молча, глядя в тарелку. Серое платье, сдержанные движения, спокойный голос — идеальная тень, «молодая мачеха», которой положено улыбаться, но не вмешиваться.
— Завтра важный день, — вдруг произнёс Аднан, отставив бокал. — Интервью. Бихтер, ты готова?
— Да, — она подняла глаза. — Внимательно всё продумала.
— Прекрасно. А вечером мне придётся вас ненадолго покинуть. Анкара.
— Ты уезжаешь? — Нихаль мгновенно ожила. — Но, папа! Мы же должны были пробовать торт! Ты хотел выбрать начинку сам!
— Проведёте дегустацию без меня, — он улыбнулся, погладив дочь по голове. — Вкуса Бехлюля вполне хватит на три торта.
Он посмотрел на племянника. Взгляд был и мягким, и властным.
— Надеюсь, не подведёшь меня в моё отсутствие? Дом и Нихаль — под твоей защитой.
— Конечно, дядя, — в хрипловатой фразе Бехлюля что-то дрогнуло.
— Я вернусь ранним утром в субботу. Фирдевс, пригляди за молодёжью. Не давай им скучать.
— Не беспокойся, Аднан, — мать Бихтер поднесла к губам бокал, жемчуг на её шее поймал свет люстры. — Я буду настоящим цербером.
Под столом случилось едва ощутимое событие: чья-то нога коснулась ноги Бихтер. Лёгкое прикосновение через ткань, как неизвестный сигнал. Случайность? Или ответ на белый лист с чёрным словом?
Она не отодвинулась. Разрешила себе эту секунду тепла, не похожего ни на одно прикосновение за последние месяцы. Внутри словно пробежал тонкий разряд.
После ужина картины разошлись по привычным рамкам. Аднан ушёл в кабинет собирать документы. Нихаль утащила жениха в гостиную — смотреть фильм и обсуждать украшения. Фирдевс поднялась к себе, объявив о мигрени.
Бихтер тихо скользнула к двери, словно слуга, закончивший дежурство, и вернулась во флигель.
Она не стала раздеваться. Села у камина и приготовилась ждать.
Час. Другой.
Дом наверху постепенно затихал. Окна темнели одно за другим, освещёнными оставались только садовые дорожки и редкие фонари у ворот. Ветер шевелил кусты роз, чьё цветение ещё только готовилось к своему триумфу.
Вдруг в глубине камина послышался звук. Не голос. Сухой стук.
Тук-тук… Тук.
Это шло сверху, но чуть в стороне. Не от кабинета, а из соседней шахты. Из комнаты Бехлюля.
Бихтер взяла кочергу, осторожно постучала по кирпичам изнутри.
Тук-тук.
Пару секунд — тишина. Потом в шёпоте, чистом и пронзительном, словно человек стоял в шаге:
— Бихтер?
Она прижалась губами к холодному камню, пахнущему старой сажей и чужими тайнами.
— Я здесь.
— Он спит, — голос у мужчины дрожал. — Храпит через стену. Слышу каждую его паузу. Я с ума схожу. Не могу больше.
— Тише, — прошептала она. — Стены помнят всё, что мы им доверяем.
— Пусть помнят, — он сорвался, словно забыв об осторожности. — Сегодня я едва не ударил её. Она выбирала эти розы… красные… как ковёр. Она душит меня своей любовью.
— Слушай, — Бихтер заговорила быстро, лихорадочно. — Завтра. Вечером. Когда он уедет.
— И что случится завтра? — в шёпоте зазвенел страх, смешанный с надеждой.
— Приди ко мне. Во флигель.
Повисла густая пауза. Слишком тяжёлая для лёгкой просьбы.
— Ты в своём уме? — наконец выдохнул он. — Мать будет прислушиваться к каждому шороху. Камеры…
— Я знаю, где дом слепнет, — тихо ответила она. — За старой оранжереей. Проберись через чёрный ход кухни, когда Сулейман зайдёт в свою комнату. Он всегда ложится ровно в одиннадцать.
— Зачем? Чтобы снова рвать друг другу душу? Чтобы поплакать и разойтись по своим клеткам? Я не выдержу ещё одного такого прощания.
— Не будет прощания, — она закрыла глаза, представив его лицо в нескольких метрах от себя, только разделённое камнем. — Я хочу не оборвать всё, а изменить.
— Изменить? — в его голосе прозвучала усталость. — Мы уже живём в аду.
— У меня есть план, — она почти касалась губами шершавых кирпичей. — Мне нужен не герой, а человек, которому ещё можно доверять.
— Доверять? — он словно усмехнулся внутри. — После того как ты подтолкнула меня к свадьбе с ней?
— Я сделала это, чтобы спасти тебе жизнь, — её шёпот стал твёрже. — А теперь хочу спасти то, что от нас осталось. Приди. Ровно в полночь. Если не придёшь… я подпалю этот флигель вместе с собой. Мне уже нечего терять.
— Не смей так говорить…
— В полночь, — повторила она. — Я буду ждать.
Она отстранилась от камина. Сердце колотилось так яростно, что казалось, грудная клетка не выдержит.
Контакт установлен. Капкан взведён.
Следующий день пролетел мутным вихрем.
Интервью. Вспышки камер. Мягкий вопросительный голос журналистки, которая улыбалась, как человек, готовящий сахарный сироп, но в глазах держала холодный расчёт.
Бихтер сидела рядом с Нихаль на мягком диване в салонной гостиной, где всё напоминало об удобстве и достатке. Держала девочку за ладонь — горячую, слегка влажную от волнения. И лгала.
— Мы… очень дружная семья, — говорила она, чуть наклоняясь к журналистке. — Нихаль для меня как младшая сестра. Когда я увидела, как они с Бехлюлем смотрят друг на друга, поняла: никто не имеет права мешать такой любви. И я отступила.
Нихаль смущённо улыбалась, пряча щёки за прядями волос. Ей нравилось звучание слов «такая любовь».
— А пожар? Полиция? — журналистка не могла обойти эти темы. — Столько слухов…
— Всего лишь недоразумение, — вмешалась Фирдевс, сияя украшениями. — Короткое замыкание. Нихаль испугалась. А полиция у нас приезжает даже на громкий крик. У нас очень бдительные соседи, сами знаете.
Бехлюль стоял за спинкой дивана, положив ладонь на плечо невесты. Улыбка была отрепетированной, как на рекламных снимках, но взгляд выдавал усталость. Слишком натянутые мышцы вокруг рта напоминали оскал маски, а не искреннюю радость.
Когда журналистка и фотограф, наконец, сдали визитные карточки и уехали, дом вздохнул чуть свободнее.
Аднан спустился по лестнице с дорожной сумкой в руке. Дорогой кожаный чемоданчик выглядел лёгким, словно он вёз не бумаги и костюмы, а только собственное самолюбие.
— Ну что же, мои дорогие, — сказал он в холле, окинув всех взглядом. — Я поехал. Не скучайте.
Он поцеловал дочку в лоб, сухо кивнул племяннику — немой напоминанием о «контракте», об ответственностях. Потом подошёл к Бихтер. Наклонился ближе, чем позволяла новая дистанция, коснулся щекой её щёки.
— Ты сегодня была безупречна, — прошептал на ухо. — Настоящая Зиягиль. В субботу у меня будет для тебя особый подарок за твоё послушание.
Он ушёл. Тяжёлая дверь хлопнула, с улицы донёсся звук выезжающей машины. Яла будто на мгновение осела, как живой человек, который только что остался без главы семьи.
Фирдевс первой нарушила тишину.
— Что за день! — она налила себе вина. — Один сплошной спектакль. Я заслужила награду. Так, дети, — она махнула рукой. — Я беру свою мигрень и ухожу к себе. Если кто-то посмеет меня тревожить до утра — убью взглядом. Бехлюль, ты за старшего. Нихаль, тебе пора в постель, завтра генеральная репетиция.
Каблуки матери застучали по лестнице. И на этот вечер она, наконец, позволила себе расслабиться — опасность, как ей казалось, уехала в Анкару.
Бихтер и Бехлюль встретились глазами на мгновение. Очень короткий взгляд, острый как булавка. Там было всё: страх, решимость, и немой вопрос: «Ты не передумала?»
Она ответила ему тем же — ни кивком, ни словом, а тем самым напряжённым светом в глазах: «Полночь».
Во флигеле время не текло, а тянулось тягучей нитью. Часы на телефоне меняли цифру за цифрой, но кажется, что стрелка крутится по кругу одной и той же минуты.
Десять. Одиннадцать.
Бихтер погасила лампу. Оставила гореть одну свечу на полу, в простом подсвечнике. Мягкий огонь рисовал зыбкие тени на ободранных стенах и превращал убогую комнату в странную декорацию — как будто здесь репетировали древнюю легенду.
Серое платье она сняла. Вместо него надела шёлковую сорочку цвета ночного неба, ту самую, что чудом уцелела в одной из коробок с её прошлой жизнью. Ткань охватила кожу прохладой, трепетно скользя по плечам. Волосы распустила, позволив им свободно упасть вдоль спины тёмным потоком.
Она не достала ни один флакон с духами. Хотела, чтобы в эту ночь от неё исходил только запах чистой кожи и слегка влажных от сырости волос.
Полночь подкралась неслышно. Где-то вдалеке ухнул корабельный гудок. Море шумело за стенами, ветер теребил голые ветки деревьев.
Не придёт, — устало подумала она. Аднан выжег в нём всё, что могло сопротивляться. Этот дом умеет ломать мужчин…
Дверь вдруг чуть слышно скрипнула. Замок поддался легко — его она заранее промазала маслом.
На пороге проступил тёмный силуэт.
Бихтер не двинулась. Сидела на кушетке неподвижно, обрамлённая огненным кругом от свечи, словно кто-то нарисовал вокруг неё тонкую линию.
Бехлюль вошёл и тихо прикрыл за собой дверь, провернул засов. В груди всё ещё ходило тяжёлое дыхание, как у человека, который бежал и останавливался, сомневался, снова бежал.
— Ты пришёл, — выдохнула она.
— Для чего ты меня позвала? — голос был хриплым, надорванным.
Он сделал шаг, второй. Его глаза привыкали к полумраку. В этом убогом флигеле, среди облупленных стен, в тонкой тёмной сорочке женщина казалась не столько падшим ангелом, сколько живой раной. Красивая, опасная, запретная.
— Чтобы вернуть то, что у нас забрали, — она медленно поднялась и пошла ему навстречу.
— Что можно вернуть? — он усмехнулся безрадостно. — Честь? Совесть? Их давно похоронили.
— Не совесть, — она остановилась вплотную. — Власть.
Ладони легли на его грудь, почувствовали частое, сбивчивое биение под рубашкой.
— Аднан мечтает о наследнике, Бехлюль. О ребёнке Нихаль. Эта нить должна навсегда привязать тебя к этому дому, к его имени.
Он вздрогнул.
— Я знаю.
— Ты не сможешь быть с ней. Не так, как он хочет, — голос прозвучал негромко, но без сомнения. — Ты весь зажмуришься внутри. Это будет ломка, несупружеская ночь.
— У меня нет выхода! — выдох сорвался почти на крик, но стены флигеля заглушили его, превратив в тяжёлую хрипоту. — Всё уже решено.
— Выбор есть всегда, — пальцы Бихтер поднялись выше, обвили его шею, вцепились в волосы на затылке. — Дай ему наследника. Но не от неё.
Он застыл. Заглянул в её глаза, словно пытался прочесть там шутку, бред, спасительную оговорку.
— Что ты сказала?..
— Я выношу этого ребёнка, — прошептала она, подрагивающими губами касаясь его уха. — Я. Не Нихаль.
— Ты… — он не смог договорить.
— Представь, — тихий шёпот лизнул его слух. — Мальчик, которого в этом доме будут называть будущим хозяином. Который будет расти под портретами Зиягилей, сидеть за его столом, ездить в его машине. Аднан будет учить его законам своей империи, не догадываясь, что на самом деле растит твою кровь. И мою.
Бехлюль отшатнулся на полшага, будто его ударили. В глазах смешались ужас, неверие и хрупкое восхищение.
— Это чудовищно… — прошептал он. — Это уже не месть. Это… что-то другое.
— Это расплата, — она снова сократила расстояние, не давая уйти. — Он украл наши жизни, переписал их под свои сценарии. Мы коснёмся того, что для него святее всего. Его уверенности, что всё вокруг принадлежит только ему. В его доме появится птица из другого гнезда. Никто не узнает. Кроме нас. Всю жизнь это будет только наша тайна. Наша невидимая нить. Наш ответ.
Она потянулась и поцеловала его. В этом поцелуе не было девичьей нежности. Вкус — солёный, горький, как слёзы, и едкий как дым. Это был поцелуй людей, перешагнувших через грань.
Его сопротивление растаяло почти мгновенно. Вся накопленная боль, унижение, злость на дядю, ненависть к клетке, в которую его загнали, и та отчаянная любовь к женщине, от которой не сумел отказаться, прорвались одной волной. Объятие было жёстким, в нём не осталось места осторожности.
— Что ты делаешь со мной, Бихтер… — хрипло выдохнул он, прижимая её к себе так, что шёлк жалобно зашуршал. — Мы оба… заплатим.
— Пусть, — она прижалась щекой к его лицу. — Главное заплатить не только нам.
Пламя свечи дрогнуло от вздоха, потом склонилось и погасло. Комнату обняла темнота, где шёпоты стали громче света, а дыхание — единственной музыкой.
Где-то наверху, в пустой спальне Нихаль, внезапно зазвенел будильник. Девочка забыла его выключить. Резкий писк рассёк тишину коридоров, но ни один из взрослых не отозвался.
Только маленькая серая мышь во флигеле, выглянувшая из своей норки, затаилась в углу и бесшумно следила за переплетением двух человеческих теней на старой кушетке. В её маленьких глазках ничего не отражалось.
Но если бы животные могли понимать человеческие игры, она бы, наверное, первой почувствовала, что в эту ночь в прогнившем флигеле родилась история, которая однажды заставит этот блестящий дом треснуть по швам.
🤓 Благодарю за ваши ценные комментарии и поддержку — они вдохновляют продолжать писать и развиваться. Подпишитесь, чтобы не пропустить следующую главу!