Валентина стояла у плиты, помешивая кашу для завтрака, когда Борис вошёл на кухню с видом человека, который собирается сообщить что-то важное. За тридцать лет брака она научилась читать его лицо, как открытую книгу. Сегодня на этой книге было написано крупными буквами: "Готовься к неприятностям".
—Валя, мне нужно с тобой поговорить, — произнёс он, садясь за стол и не глядя ей в глаза.
—О чём, Боренька? — спросила она, автоматически наливая ему кофе. Чёрный, без сахара, как он любил последние десять лет. До этого пил со сливками, но врач сказал...
—Я ухожу.
Ложка в её руке замерла на полпути к сахарнице. Неужели она ослышалась? Может, он имел в виду работу? На пенсию же рано ещё...
—Куда это ты собрался? На дачу? Но сейчас же ноябрь, там холодно...
—К Людмиле, — выпалил он быстро, словно срывая пластырь. — К бывшей жене. Мы... мы решили попробовать ещё раз.
Валентина почувствовала, как мир вокруг неё начинает медленно вращаться. Вот она стоит на кухне, которую сама обустраивала, которую мыла и убирала каждый день тридцать лет. Вот её муж сидит за столом, который она накрывала каждое утро. А вот он говорит ей, что уходит к женщине, с которой развёлся ещё до их знакомства.
—Боря, ты что, серьёзно? — прошептала она, ставя чашку на стол. Кофе расплескался, образовав коричневое пятно на белой скатерти.
—Серьёзно. Людмила мне звонила на прошлой неделе. Мы встретились, поговорили... Валя, ты меня поймёшь. Она меня понимает. По-настоящему понимает.
Понимает! А что же она, Валентина, делала все эти годы? Не понимала? Когда вставала в пять утра, чтобы испечь его любимые пирожки с капустой? Когда отказывалась от театра, потому что он не любил культурные мероприятия? Когда тридцать лет подстраивала свою жизнь под его настроения, привычки, предпочтения?
—А я, значит, тебя не понимаю? — голос её дрожал, как осенний лист на ветру.
Борис неловко пожал плечами:
—Ты хорошая. Очень хорошая. Но между нами... ну как бы объяснить... рутина какая-то. А с Люсей я чувствую себя живым. Молодым. Понимаешь?
Понимаешь, понимаешь... Сколько раз он произнёс это слово за последние пять минут? А понимала ли она сама, что происходит? Неужели человек, который каждый вечер просил её погладить ему рубашку, который не мог найти в холодильнике масло, если оно стояло не на своём месте, который тридцать лет засыпал под её колыбельные — неужели этот человек просто так взял и решил начать всё сначала?
—Когда? — только и смогла выдавить она.
—Сегодня. Я уже собрал вещи. Они в машине.
Вот оно как! Значит, решение принято давно. И пока она вчера пекла его любимый яблочный пирог, он уже складывал чемоданы. Пока она гладила его рубашки, он планировал новую жизнь. Без неё.
—А дети? — спросила Валентина. — Что я скажу Ленке и Максиму?
—Скажешь правду. Что папа решил попробовать жить по-другому.
По-другому... Как будто их жизнь была неправильной. Как будто все эти годы были ошибкой. А ведь она считала их счастливыми! Не идеальными, конечно, но разве бывает идеальная семья? Были ссоры, недопонимания, но всегда удавалось договориться. Или ей так казалось?
—Боря, а может, мы ещё поговорим? Может, что-то можно исправить? — она сама не верила в свои слова, но произносила их, как заклинание.
Он встал из-за стола, не притронувшись к кофе.
—Поздно уже, Валя. Решение принято.
И вышел. Просто взял и вышел. Через несколько минут послышался звук заводящейся машины, потом тишина. Валентина осталась одна на кухне, где пахло кашей, кофе и разбитой жизнью.
Она опустилась на его стул, ещё тёплый, и впервые за много лет заплакала по-настоящему. Не от фильма, не от усталости, а от того, что мир, который она строила тридцать лет, рухнул за пять минут утреннего разговора.
Первые три дня Валентина провела, как в тумане.
Вставала, как обычно, в половине седьмого, шла на кухню и только там понимала, что завтракать будет одна. Автоматически доставала две чашки, потом убирала одну обратно. Готовила кашу на двоих, половина оставалась в кастрюле.
На четвёртый день позвонила дочь Лена.
—Мам, как дела? Давно не созванивались. Папа дома?
Валентина зажмурилась. Надо было сказать правду, но как? Как объяснить тридцатилетней дочери, что папа ушёл жить к бывшей жене? Что семья, которую Лена считала крепкой, развалилась в один миг?
—Папы нет дома, — начала она осторожно.
—А где он? На рыбалке опять?
—Лен... он ушёл. От нас.
Пауза. Долгая, тяжёлая пауза.
—Что значит "ушёл"? Куда ушёл? Мам, ты что несёшь?
—К Людмиле. К своей бывшей жене. Сказал, что она его понимает, а я не очень.
Ещё одна пауза. Валентина слышала, как дочь тяжело дышит в трубку.
—Мать его! Извини, мам. Но что за херня вообще? Ему что, шестьдесят пять лет, а он как подросток! "Она меня понимает!" Идиот!
Валентина даже улыбнулась сквозь слёзы. Ленка всегда была прямолинейной.
—Не ругай его сильно. Он ваш отец.
—Отец, который бросил мать в шестьдесят два года! Мам, ты не переживай. Приеду в выходные, поговорим. И вообще, может, оно и к лучшему. Сколько можно на нём жизнь свою замыкать?
После разговора Валентина долго сидела, глядя в окно. На улице шёл мелкий ноябрьский дождь, серый и унылый. Именно такой, какой шёл в тот день, когда они с Борисом познакомились. Она работала в библиотеке, он пришёл за книгой по истории. Высокий, серьёзный, в очках. Ей тогда казалось, что он очень умный и интеллигентный. Может, так и было, только вот интеллигентность не помешала ему бросить жену после тридцати лет брака.
На пятый день позвонил сын Максим.
—Мам, Ленка мне всё рассказала. Как ты держишься?
—Нормально, сынок. Привыкаю.
—Слушай, а может, ты к нам переедешь? Машка будет рада, внуки тебя любят. Что тебе одной в той квартире делать?
Валентина подумала. Максим прав, конечно. Квартира казалась огромной и пустой. Каждый предмет напоминал о прошлой жизни. Вот кресло, в котором Борис читал газеты. Вот полка с его книгами. Вот холодильник, на котором магнитами прикреплены фотографии всей семьи. Счастливые лица, объятия, улыбки. Вранье какое-то.
—Спасибо, Максимка. Но пока останусь здесь. Мне нужно время подумать.
На седьмой день Валентина впервые не стала печь. Суббота всегда была днём пирогов в их доме. Яблочные, с капустой, с мясом, с творогом — она вставала рано и до обеда колдовала на кухне. Борис говорил, что у неё золотые руки, что нигде таких пирогов не делают. Дети тоже любили. Приезжали в выходные и увозили с собой по пакету домашней выпечки.
Но в эту субботу Валентина проснулась, посмотрела на кухню и подумала: "А зачем?" Для кого печь? Для себя? Она никогда не ела много сладкого. Все эти пироги были для семьи. Для мужа, который теперь ест пироги другой женщины. Или не ест вовсе.
Она заварила себе чай, достала печенье из магазина и села у окна с книгой. Странное чувство — сидеть в субботу утром без дел. Впервые за много лет ей было нечего делать. Никого не кормить, не убирать за кем-то, не планировать обед на завтра. Свобода какая-то дикая и пугающая.
В воскресенье вечером, когда Валентина смотрела сериал и пила чай с магазинным печеньем, зазвонил телефон. Незнакомый номер.
—Алло? — осторожно произнесла она.
—Валя? Это я. Борис.
Сердце подпрыгнуло и забилось где-то в горле. Неужели передумал? Может, понял, что совершил ошибку? Может, вернётся, и всё будет как прежде?
—Слушаю тебя, — сказала она, стараясь говорить ровно.
—Как дела? Как ты там?
Вот так просто. "Как дела?" Словно он уехал в командировку, а не ушёл к другой женщине.
—Нормально. А ты как?
—Да вот... знаешь...
Он замолчал. Валентина ждала. В трубке слышались какие-то звуки — телевизор, голоса.
—Валя, а ты случайно пироги не пекла на выходных?
Валентина чуть не выронила трубку. Из всех возможных вопросов, которые мог задать человек, бросивший жену, этот был самым неожиданным.
—Что? — переспросила она, решив, что ослышалась.
—Ну, пироги. Те, что с яблоками. Или с капустой. Помнишь, как ты делала? С такой хрустящей корочкой...
Валентина почувствовала, как внутри неё поднимается что-то горячее и злое. Неужели он серьёзно? Бросил её, ушёл к другой, а теперь звонит узнать про пироги?
—Нет, не пекла, — сухо ответила она.
—А жаль... А может, ты как-нибудь... — он снова замолчал.
—Что "может"?
—Ну... испекёшь? Я бы зашёл забрал. Людмила, она... у неё руки не из того места растут, что ли. Вчера пыталась что-то сделать похожее на твои пирожки, но получилась такая ерунда...
Валентина села. Не упала, а именно медленно опустилась на стул, потому что ноги вдруг стали ватными. Значит, вот оно как.
Неделю назад она его не понимала, была неинтересной, их отношения превратились в рутину. А теперь он звонит, потому что новая любовь не умеет печь пироги!
—Боря, ты серьёзно? — голос у неё стал каким-то чужим, низким.
—Да я просто спросил! Ты же знаешь, как я люблю твою выпечку. Лучше нигде не ел.
—Тридцать лет не ел. А теперь жрать нечего?
Он вздохнул в трубку:
—Валя, ну не злись. Я же не прошу ничего такого. Обычные пироги. Ты их за час делаешь.
За час! Боже мой, он думает, что пироги делаются за час? Замесить тесто, дать подойти, раскатать, начинку приготовить, слепить, в духовку поставить, следить, чтобы не подгорели... Да она полдня на кухне стоит! А он думает — час!
—А Людмила что? Руки сломала?
—Да нет, руки у неё целые. Просто не умеет она. Вообще не готовит толком. Говорит, в кафе ходить лучше.
Ах вот оно что! Значит, романтические свидания в кафе — это хорошо, а домашние пироги в субботу утром — рутина. Но когда захотелось домашнего, то сразу вспомнил про покинутую жену.
—Боря, а тебе не кажется это странным? — спросила Валентина, удивляясь собственному спокойствию.
—Что странным?
—Ну как же! Неделю назад ты говорил, что я тебя не понимаю. Что между нами рутина. А сегодня звонишь и просишь испечь пироги. Те самые рутинные пироги.
В трубке было тихо. Потом Борис неуверенно произнёс:
—Это же разные вещи. Пироги — это просто еда. А отношения...
—А, понятно! — перебила его Валентина. — Значит, отношения — это когда романтика, свидания, "ты меня понимаешь". А еда, быт, забота — это так, мелочи. Которые делать должна я, а ценить их не обязательно.
—Валя, ты что-то не то понимаешь...
—Да нет, как раз правильно понимаю! Тридцать лет я вставала рано, чтобы тебе завтрак приготовить. Тридцать лет стирала, убирала, пекла твои любимые пироги. А ты думал, что это само собой разумеется. Что я, как кофеварка какая-то — нажал на кнопку, получил результат.
—Валентина, успокойся. Я же не хотел тебя обидеть.
—Не хотел? А что хотел? Чтобы я радостно согласилась печь для тебя, пока ты живёшь с другой женщиной? Чтобы была твоей личной пекарней?
Он снова молчал. А Валентина вдруг почувствовала, как что-то внутри неё ломается и перестраивается. Словно пазл, который неправильно собирали много лет, вдруг сложился в верную картинку.
—Знаешь что, Борис? — произнесла она твёрдо. — Не буду я тебе пироги печь. Ни сейчас, ни потом. Никогда.
—Ну зачем ты так? Я же объяснил...
—Объяснил. И я поняла. Ты соскучился не по мне. Ты соскучился по заботе. По домашнему уюту. По пирогам в субботу утром. А я-то думала...
Она не договорила. А что она думала? Что он понял свою ошибку? Что хочет вернуться? Наивная дура!
—Валя, ну не вешай трубку. Давай нормально поговорим.
—О чём говорить? О том, как ты меня не ценил? О том, как принимал как должное всё, что я для тебя делала? Знаешь, Боря, я впервые за тридцать лет в субботу не пекла. И знаешь что? Мне понравилось.
—Это как понравилось?
—А вот так. Проснулась, попила чай с печеньем, почитала книгу. Никого не кормила, ни за кем не убирала. Свободная была. И поняла я кое-что важное.
—Что поняла?
—Что ты любил не меня.
Ты любил то, что я для тебя делала. А это разные вещи.
В трубке повисла тишина. Валентина слышала, как Борис дышит, но он молчал. Наверное, переваривал услышанное. А она вдруг почувствовала странную лёгкость, словно сбросила с плеч тяжёлый рюкзак, который носила не замечая.
—Валя, — наконец заговорил он, — ты не права. Я тебя любил. Просто...
—Просто что? Просто любовь закончилась, когда появилась Людмила? Или она никогда и не начиналась по-настоящему?
—Не говори глупостей. У нас же дети, семья была...
—Была, — согласилась Валентина. — Ключевое слово "была". А сейчас у тебя новая семья. Вот и живи с ней. И пироги пусть твоя Людмила печёт. Или в кафе ходите, раз она такая современная.
—Валентина, ну что ты как маленькая! Неужели нельзя остаться друзьями?
Друзьями! Ещё чего захотел. Бросить жену и остаться с ней друзьями. Чтобы она пекла ему пироги, а он рассказывал, как хорошо живётся с другой.
—Нет, Боря. Нельзя. И вообще, не звони мне больше. Если детям что-то нужно будет передать, через них и передавай.
—Но Валя...
—Всё, Борис. Живи хорошо.
Она положила трубку и выключила телефон. Руки дрожали, но на душе было... как бы это сказать... чисто что ли. Словно вынесла из дома весь хлам, который копился годами.
На следующее утро Валентина проснулась рано по привычке, но вместо того чтобы лечь досыпать, встала и пошла на кухню. Странное дело — захотелось печь. Не для Бориса, не из чувства долга, а просто так. Для себя.
Она достала муку, яйца, масло. Замесила тесто для пирожков. Пока оно подходило, нарезала капусты, потушила с морковкой. Запах наполнил кухню — такой домашний, уютный. И впервые за много лет этот запах был только для неё.
Лепила пирожки и думала: а ведь она умеет готовить не только для семьи. Она вообще умеет готовить. Это её навык, её талант, если хотите. И глупо отказываться от того, что приносит удовольствие, только потому, что кто-то это не ценил.
Когда первая партия зарумянилась в духовке, позвонила Лена.
—Мам, как дела? Как настроение?
—Знаешь, Леночка, неплохо. Пирожки пеку.
—Пирожки? А зачем?
—Для себя. И для тебя, если приедешь.
—Ой, мам, а можно? А то я так по твоим пирожкам соскучилась! У меня руки кривые, не получается как у тебя.
Валентина улыбнулась. Вот она, разница. Лена просила не потому, что считала это само собой разумеющимся. Она ценила, скучала, благодарила.
—Конечно, можно. Приезжай в выходные, наедимся вдвоём.
—А папа не будет против? Может, ему тоже испечь?
—Папа живёт отдельно теперь. И пироги мои его больше не касаются.
Лена помолчала, потом осторожно спросила:
—Мам, а ты как? Не очень тяжело?
Валентина посмотрела на свою кухню. На пирожки, которые пеклись для неё самой. На окно, в которое светило зимнее солнце. На чашку чая, стоящую рядом с книгой.
—Знаешь, Лен, сначала было тяжело. Очень. А теперь... привыкаю. И даже нравится кое-что.
—Что именно?
—Свобода. Не знаю, как объяснить. Впервые за тридцать лет живу для себя. Хочу — встаю рано, хочу — до обеда в кровати лежу. Хочу — пеку пирожки, хочу — ем магазинное печенье. И никто не ворчит, что завтрак не готов или рубашка не выглажена.
—Мам, а ты его простила?
Валентина задумалась. Простила ли? Злится ли ещё?
—Не знаю, как правильно сказать. Не простила, но и не злюсь уже. Понимаю теперь, что он сделал мне услугу, сам того не желая.
—Какую услугу?
—Освободил меня от роли прислуги. Я тридцать лет была женой-прислугой. Готовила, стирала, убирала, заботилась. А он думал, что так и должно быть. Что любовь — это когда женщина всё делает для мужчины, а он позволяет ей это делать. Теперь он ушёл к той, которая "понимает", а оказывается, понимать-то хорошо, а пирожков-то нет!
Лена засмеялась:
—Мам, ты какая-то другая стала. Более... не знаю... живая что ли.
—Может, и стала. А знаешь, Лена, я ведь работала в библиотеке. Книги любила, с людьми общалась. А потом вышла замуж, родила вас, и как-то само собой получилось, что вся жизнь — это дом, семья, быт. Не жалуюсь, хорошо было. Но теперь подумываю — может, снова на работу устроиться? В библиотеку во лонтёром хотя бы.
—Отличная идея! А то дома будешь сидеть и грустить.
—Да не грущу я уже. Честное слово. Вчера папа звонил, пироги просил. Представляешь? Бросил меня, а пироги просит!
—Серьёзно? Какая наглость!
—Я ему отказала. И знаешь что поняла? Он меня не любил. Он любил то, что я делала. А это совсем не одно и то же.
После разговора с дочерью Валентина достала из духовки последнюю партию пирожков. Золотистые, румяные, ароматные. Точно такие, как всегда. Только теперь они были её. Для неё, для дочери, для гостей, которые захотят прийти. Но не для человека, который их не ценил.
Она налила себе чай, взяла тёплый пирожок и устроилась у окна. На улице шёл снег — первый в этом году. Красиво падал, мягко ложился на землю. Завтра будет бело и чисто. Как её новая жизнь.
Валентина откусила пирожок и улыбнулась. Вкусно. И приготовлен с любовью. К себе.
Друзья, ставьте лайки и подписывайтесь на мой канал- впереди много интересного!
Читайте также: