первая часть
Две недели пролетели, как один тяжёлый, бесконечный день.
Режим был изматывающим: днём — маска отчуждения и холодная вежливость, ночью — изнурительные тренировки в старом спортзале.
Марина видела, как меняется Дмитрий. В его глазах появился блеск — не лихорадочный, а злой, азартный. Мышцы наливались силой, движения становились увереннее. Но цена этого прогресса была страшной: он не жалел себя, гнал организм на пределе возможностей, игнорируя боль и усталость.
Этой ночью дом спал. Тишину нарушал только ветер, застревающий в вентиляционных шахтах.
Марина проснулась не от звука — от странного липкого чувства тревоги. Интуиция, выработанная годами дежурств в реанимации, буквально кричала: что-то не так.
Она накинула халат и вышла в коридор.
Дверь в комнату Дмитрия была приоткрыта. Оттуда доносилось тяжёлое, хриплое дыхание, прерываемое стонами. Марина вбежала внутрь и щёлкнула ночником. Картина, которую она увидела, заставила её похолодеть.
Дмитрий лежал поверх сбитого одеяла. Лицо — багровое, покрыто крупными каплями пота. Его колотило так, что кровать мелко вибрировала, зубы стучали, выбивая жуткую дробь. Внезапно тело выгнулось дугой — начались судороги.
— Дмитрий Александрович! — она подскочила к кровати и приложила ладонь к его лбу. Он горел. Кожа сухая, обжигающе горячая.
— Холодно... — простонал он, сворачиваясь в клубок. — Холодно... меня тошнит...
Марина перехватила его под плечи, повернула на бок, чтобы не захлебнулся, если начнётся рвота. Он был тяжёлым, мышцы окаменели от спазма. Она удерживала его изо всех сил, чувствуя, как паника подкатывает к горлу.
Это было не просто ОРВИ — критическая перегрузка.
Она схватила электронный градусник. Писк прибора прозвучал как приговор: 39,8.
Критический перегрев. Воспалительный процесс, вызванный перегрузками, ударил по ослабленному иммунитету.
— Так, спокойно, — прошептала она себе. — Сейчас вызовем скорую.
Она потянулась к телефону на тумбочке — и в тот же миг рука Дмитрия метнулась вверх, перехватила её запястье. Хватка — стальная, болезненная, совсем не похожая на руку умирающего.
— Нет, — прохрипел он, пытаясь сфокусировать мутный взгляд. — Не смей.
— У вас почти сорок! — Марина попыталась вырваться, но он держал намертво. — Это может быть сепсис, пневмония — что угодно! Нужна госпитализация!
— Нет, — он дёрнул её на себя, заставив наклониться. Его дыхание было горячим, пахнущим болезнью. — Вадим узнает... сразу сольёт инфу... нестабильность... акции рухнут... Они только этого и ждут. Отберут компанию...
Его глаза закатывались, но он продолжал бормотать, срываясь на бред:
— Не звони... никаких врачей... Я сам... Я справлюсь...
Рука разжалась и безвольно упала на простыню. Дмитрий потерял сознание — провалился в чёрную яму лихорадки.
Марина стояла над ним, потирая покрасневшее запястье. Сердце бешено стучало. Вызвать скорую — значит спасти ему жизнь, но, возможно, разрушить всё, ради чего он жил последние два года. Не вызвать — взять на себя страшную ответственность. Если он умрёт, её посадят. Или совесть съест заживо.
Она посмотрела на его лицо, искажённое мукой, но по‑прежнему упрямое — даже в забытьи.
Чёртов упрямец...
Выдохнула и бросила телефон на кровать.
Ладно. Будем воевать сами.
Следующие четыре часа превратились в адский марафон. Марина металась между кухней и спальней. Она действовала чётко, без паники, — отключив эмоции, как учил когда‑то старый хирург в отделении.
Сначала литическая смесь: анальгин, димедрол, папаверин. Укол в бедро — руки не дрожали.
Потом физическое охлаждение. Она притащила таз с водой, уксус, водку, стянула с него насквозь промокшую футболку.
Его тело было красивым: широкая грудь, рельефные плечи, шрамы от операции на позвоночнике, пересекающие спину уродливой сеткой. Но сейчас Марина видела только пациента. Она обтирала его влажным полотенцем, сантиметр за сантиметром, сгоняя жар: лоб, шея, подмышки, сгибы локтей.
Дмитрий метался, пытаясь оттолкнуть её руки.
— Не трогай! — кричал он в пустоту. — Больно! Оставьте меня!
— Терпи! — шептала она, меняя компрессы. — Терпи, Дима, надо остыть!
Бред усиливался. Лекарства начали действовать, но сознание Дмитрия блуждало где‑то в прошлом — в том самом дне, который разделил его жизнь на до и после.
А потом вдруг он заговорил о другом — о том, что мучило его даже сильнее боли.
— Все ушли... — вдруг отчётливо произнёс он, глядя в потолок расширенными, невидящими глазами. — Вадим... Лиля... Никого нет... Пусто...
Марина замерла с полотенцем в руке. Его голос звучал таким одиноким, что сердце сжалось.
— Не уходи... — он вслепую шарил рукой по простыне, ища опору. — Только не ври мне... Все врут...
— Я не вру, — тихо сказала Марина, перехватывая его руку.
— Тормоза... — снова переключился он, — почему педаль пустая? Вадим, я проверял!.. Мама, прости...
Из глаз Дмитрия — жёсткого, циничного Дмитрия — покатились слёзы.
— Я не удержал... нас занесло...
Отказали тормоза, мам, я не виноват.
Он зарыдал, страшно, по-мужски, воя от боли, которую носил в себе два года. Он пытался встать, рвался куда-то, срывал с себя простыню.
- Тише.
Марина бросила полотенце и прижала его плечи к подушке. Она навалилась на него всем телом, удерживая от падения.
- Тише, ты дома, ты жив.
Они подрезали шланги, — шептал он, затихая.
- Я знаю, это не случайность.
Марина почувствовала, как холод прошёл по коже. Авария не была случайностью. Он подозревал диверсию. Вот почему он никому не верит. Вот почему он заперся здесь, как волк в логове. Дмитрий снова начал дрожать. Марина поняла, что просто держать его недостаточно. Ему нужно было не лекарство, а якорь. Что-то, что удержит его в реальности.
Она села на край кровати, приподняла его тяжелую голову и прижала к себе. Стала гладить мокрые, спутанные волосы.
- Тише, Дима, — шептала она, покачиваясь как над колыбелью.
- Я здесь, я с тобой, никто тебя не тронет, я никому не дам тебя в обиду. Спи, просто спи.
Впервые она назвала его по имени. Не Дмитрий Александрович, не больной, а просто Дима.
Раненый преданный человек, которому было так больно жить. Постепенно его дыхание выровнялось, дрожь унилась. Он уткнулся лицом ей в плечо, глубоко вздохнул и провалился в тяжёлый, но уже спокойный сон. Марина не ушла. Она боялась, что температура снова подскочит. Она сползла на пол, прислонилась спиной к тумбочке и положила голову на край матраса, рядом с его рукой.
Только бы выжил, думала она, проваливаясь в дремоту. Только бы выжил. Рассвет просачивался сквозь плотные шторы серой пыльной полосой. В комнате пахло уксусом и спиртом. Дмитрий открыл глаза. Голова была тяжёлой, словно набитой ватой, но ясной. Жар ушёл, оставив после себя оглушительную слабость. Он попытался пошевелиться и понял, что его рука зажата. Он медленно повернул голову.
Рядом с кроватью прямо на ковре сидела Марина. Она спала в неудобной позе, положив голову на самый край его постели. Её лицо было бледным, под глазами залегли тени усталости. Руссая коса растрепалась, пряди упали на лицо. Но самое главное — её рука. Она крепко, даже во сне, сжимала его ладонь своими тонкими пальцами. Дмитрий лежал и смотрел на неё, боясь пошевелиться. Впервые за два года он чувствовал не холодную профессиональную помощь, не брезгливое сочувствие, а простое человеческое тепло.
Он помнил, как она держала его, когда его выворачивало наизнанку. Помнил, как она шептала ему в ухо, отгоняя кошмары. Она не ушла. Она рискнула всем ради него. В груди Дмитрия, где, казалось, давно всё выгорело, что-то дрогнуло и болезненно сжалось. Это было похоже на возвращение чувствительности в онемевшую конечность.
Больно, но это означало жизнь. Он медленно, преодолевая слабость, высвободил вторую руку из-под одеяла. Осторожно, едва касаясь, он провёл костяшками пальцев по её щеке, убирая выбившуюся прядь. Кожа у неё была тёплой и мягкой.
- Ты не ушла, — прошептал он одними губами и в уголках его глаз защипало.
- Спасибо.
Марина вздохнула во сне, поудобнее устраиваясь щекой на его ладони, но не проснулась. Дмитрий замер, охраняя её сон, так же, как она охраняла его жизнь этой ночью. Утро началось с тревоги. Она чувствовалась во всём, как тяжёлый туман перед грозой. Граф не находил себе места, бродил по холлу, глухо ворчал и то и дело подходил к входной двери, принюхиваясь к щели. К полудню к воротам подъехал кортеж.
Первым, сверкая хромом, вкатился чёрный джип Вадима. За ним представительский седан с государственными номерами. Марину наблюдала из окна второго этажа, как на идеально вымощенный двор высыпала пёстрая компания. Вадим, как всегда, излучал энергию и фальшивое радушие. Следом из седана выбрался грузный мужчина с тяжелым властным лицом — Борис Игнатьевич. Рядом с ним, стуча каблуками по брусчатке, семенила Карина в ярко-красном пальто, а последним, сгибаясь под тяжестью объемных пакетов и папок, из машины Вадима вылез Олег.
В дорогом, но плохо сидящем костюме он напоминал лакея, которому разрешили доносить объедки с барского стола.
- Инвесторы, — хмыкнула за спиной Елена Сергеевна, нервно поправляя передник.
- Стервятники это, а не инвесторы. Дмитрий Александрович велел накрыть в кабинете, а вас, Марина, просил быть рядом. Подавать чай и смотреть в оба, так и сказал.
продолжение