первая часть
Кухня Анны Ильиничны была крошечной — всего пять квадратных метров. Здесь пахло сушёной мятой, старыми книгами и черносмородиновым вареньем. Этот запах был запахом детства, безопасности и тепла.
Марина сидела на табуретке, закутанная в старый шерстяной плед. Волосы, высушенные жёстким вафельным полотенцем, пушились, но её всё равно била крупная дрожь.
Анна Ильинична, маленькая сухонькая старушка с узловатыми пальцами, поставила перед ней чашку с горячим чаем. Пар поднимался вверх, оседая на запотевших стёклах очков женщины.
— Пей, доченька, — тихо сказала она, присаживаясь рядом. — Пей.
Марина сделала глоток. Горячая жидкость обожгла горло, и вместе с этим теплом прорвало плотину. Она заплакала — не выла, как во дворе, а тихо, безнадёжно всхлипывала, роняя слёзы прямо в чашку.
— Они... они всё выкинули, мам... Даже твою фотографию... — выдавила она сквозь рыдания. — За что? Почему я такая? Почему со мной так?.. Я же так хотела семью — настоящую, большую...
Она вспомнила, как пятнадцать лет назад, в детском доме, каждый вечер стояла у окна и ждала. Не конфет, не игрушек — маму. И когда пришла Анна Ильинична, бывшая учительница литературы, одинокая и строгая, Марина вцепилась в неё так, что воспитатели не могли оторвать.
Ей казалось, что с Олегом она наконец-то построит ту крепость, которой у неё никогда не было.
А он просто поиграл в «дочки-матери» — и выгнал.
Анна Ильинична погладила её по голове шершавой ладонью.
— Поплачь, слёзы душу моют. Выплачь всю эту гадость. — Она помолчала, глядя в тёмное окно, по которому барабанил дождь.
— А то, что они так поступили, — это их грех, Мариша, не твой. Запомни, грязь к золоту не липнет. Ты у меня чистая, светлая, а они... Бог им судья. Он тебя не наказал, он тебя отвёл. Отвёл от гнилого человека. Представь, если бы ты вышла за него, а он потом показал своё нутро. Когда дети пошли бы?..
Марина шмыгнула носом. Слова приёмной мамы ложились на сердце, как подорожник на рану. Болело, но уже не кровило.
Телефон на столе — экран которого чудом не разбился при падении сумки — ожил. Звонила Наташа, старшая медсестра из хирургии.
Марина вытерла лицо краем пледа и нажала «ответить».
— Алло.
— Марин, привет, не спишь? — голос Наташи был взволнованным. — Слушай, тут дело такое... Ты работу не ищешь? Ну, подработку?
— Ищу, — хрипло ответила Марина. — Я теперь всё ищу: и работу, и жильё.
— О, так это судьба! — обрадовалась Наташа. — Знакомая звонила, ищут сиделку срочно. Загородный дом, полный пансион, проживание, питание. Зарплата — сто тысяч.
Марина чуть не поперхнулась чаем. Сто тысяч — это четыре её зарплаты в больнице.
— Наташ, в чём подвох?
— Подвох в пациенте, — голос Наташи стал тише. — Там мужик после аварии, колясочник. Богатый, но характер — ад кромешный. Зверь, а не мужик.
— Пять сиделок сбежали за месяц. Никто не выдерживает. Орёт, швыряется вещами, издевается... но платят честно. Пойдёшь?
Марина посмотрела на Анну Ильиничну. На её старенький халат с заплаткой на локте, на пустой холодильник, гудящий в углу, на свои дрожащие руки с порезанным пальцем. У мамы пенсия копеечная — вдвоём на неё не прожить. А возвращаться в больницу, где завтра каждая санитарка будет обсуждать её позор, сил не было.
«Сто тысяч. Это шанс начать всё сначала», — подумала она.
— Характер — ад? — переспросила Марина.
Она вспомнила лицо Олега, равнодушно листающего ленту в телефоне. Вспомнила визг Зинаиды Петровны.
Что может быть страшнее этого предательства?
— Я согласна, — твёрдо сказала она в трубку. — Мне всё равно, какой характер. Мне нужны деньги и крыша над головой. Диктуй адрес.
Такси остановилось у высоких кованых ворот, за которыми угадывалась не просто жизнь — целая другая вселенная. Марина расплатилась с водителем, вытащила из багажника свою единственную уцелевшую сумку и замерла.
Особняк Дмитрия Воронова напоминал не дом, а неприступную крепость из стекла и бетона. Огромные панорамные окна отражали серое небо, делая здание холодным и безмолвным. Здесь было тихо. Не той уютной, деревенской тишиной, как у Анны Ильиничны, а мёртвой, стерильной. Ни детского смеха, ни лая собак, ни музыки — только шум ветра в идеально подстриженных туях.
Калитка открылась с мягким электронным щелчком. На пороге стояла женщина лет шестидесяти: прямая спина, серое платье без единой складки, гладко зачёсанные седые волосы. Елена Сергеевна, домоправительница.
Она окинула Марину взглядом, в котором не было ни тепла, ни неприязни — только холодное внимание. Взгляд скользнул по дешёвой куртке, по старым джинсам, задержался на сумке с разошедшейся молнией.
— Марина Соловьёва? — голос у неё был под стать дому: ровный и холодный.
— Да, здравствуйте, — Марина поёжилась, чувствуя себя школьницей, которую вызвали к директору.
— Проходите. Обувь снимите в холле, бахилы — в корзине.
Внутри дом подавлял ещё больше. Пространство, свет, хромированные детали, чёрно-белая гамма. Идеальная чистота, от которой становилось неуютно. Казалось, садиться на этот диван было запрещено.
Елена Сергеевна шла впереди, чеканя шаг. Проходя мимо одной из дверей, она на секунду замешкалась.
— Здесь у нас что? — машинально спросила Марина, пытаясь хоть немного разрядить обстановку.
- Детская, — сухо отрезала Елена Сергеевна, — заперта, ключ у хозяина, и туда лучше даже не смотреть.
Марина удивлённо оглянулась на дверь. Детская. Наташа говорила, что пациент одинок. Может, дети погибли в той же аварии? От этой мысли стало жутко. Пустая, запертая детская в огромном мёртвом доме. Это звучало как диагноз.
- Сразу к делу.
Голос экономки вернул её в реальность.
- Ваши обязанности — медицинские процедуры, массаж, контроль приёма лекарств, гигиена. Готовить не надо, убирать тоже, для этого есть прислуга. Ваша зона ответственности, Дмитрий Александрович.
Они прошли на кухню. Здесь тоже царила пугающая стерильность. Ни крошки на столе, ни запаха еды. Будто здесь никто не жил, а только поддерживал видимость жизни.
- Теперь правила, слушайте внимательно, повторять не буду.
Первое. В его комнату без стука не входить. Второе. Личных вопросов не задавать. Никаких «как вы себя чувствуете?», «какая погода?», «расскажите о себе?». Вы здесь не собеседник, вы функция. Третье и самое главное — никакой жалости.
Домоправительница повернулась к Марине всем корпусом, и в её глазах мелькнуло что-то жёсткое.
- Если он увидит в ваших глазах жалость или вы начнёте сюсюкать как предыдущая сиделка, уволит в ту же секунду. Вы здесь персонал, тень, ясно?
- Ясно, — кивнула Марина. Ей было не привыкать, в больнице тоже не любили сантиментов.
- Тогда вперед, он ждёт.
Марина глубоко вздохнула, словно перед прыжком в холодную воду, и толкнула дверь. В комнате царил полумрак. Плотные шторы были задёрнуты, не пропуская ни луча дневного света.
Воздух здесь был тяжелым, спёртый. Пахло сердечными каплями и дорогим коньяком. В центре комнаты спиной к двери сидел человек в инвалидном кресле. Марина видела только широкие плечи, обтянутые черной футболкой, и темные волосы с проседью.
— Добрый день, Дмитрий Александрович, — произнесла она, стараясь, чтобы голос звучал твердо. — Я ваша новая медсестра. Кресло развернулось резко, с визгом резины по паркету.
На Марину смотрел мужчина. Красивый, хищный, породистый красотой, которую не портила даже глубокая складка между бровей и темные круги под глазами. Но взгляд… Взгляд был таким тяжелым, что хотелось уйти. Он окинул её с ног до головы, задержавшись на лице.
- Ну, очередная…
Голос был хриплым, прокуренным.
- На что надеешься, окрутить богатого инвалида или просто украсть серебряные ложки, пока я не вижу?
Марина почувствовала, как внутри поднимается волна обиды.
Но тут же вспомнила слова Анны Ильинечны. Грязь к золоту не липнет. Она выпрямилась.
- Я пришла делать уколы и массаж, Дмитрий Александрович. Ложки мне ваши не нужны, у меня свои есть, алюминиевые.
Уголок его рта дёрнулся в кривую усмешку.
- Дерзкая! Посмотрим, что ты умеешь, кроме как языком чесать.
Он внезапно подъехал к ней почти вплотную.
- Скажи мне, сестричка, при травме L1-L2 какова вероятность сохранения функций тазовых органов? И какой препарат лучше купирует спастику, если баклофен уже не берёт?
Марина не растерялась. Годы практики в областной травматологии давали о себе знать.
- При полном разрыве нулевая, при компрессии есть шансы. А насчёт спастики, медокалм в инъекциях плюс физиотерапия. Но лучше всего помогает магний и правильный массаж, а не таблетки горстями.
Дмитрий сощурился. Он ожидал, что она поплывёт, начнёт мямлить, но она ответила чётко, как на экзамене.
- Умная, значит, — протянул он с недовольным видом. — Теоретик.
Он подъехал к столу, на котором стоял графин с водой, стакан и блистеры с таблетками.
— Воды, — приказал.
Марина шагнула к столу, взяла графин.
Лекарство по расписанию через десять минут. Она налила воду и протянула стакан. Дмитрий потянулся за ним, но вместо того, чтобы взять, резким движением смахнул всё со стола. Звон разбитого стекла резанул по ушам. Тяжёлый хрустальный стакан разлетелся вдребезги, ударившийся о паркет в сантиметре от ног Марины. Осколки брызнули во все стороны, вода залила кроссовки. Таблетки рассыпались по полу белым горохом.
Дмитрий откинулся на спинку кресла, скрестив руки на груди. Он ждал. Ждал испуга, визга, слёз, упрёков. Ждал, что она сейчас побежит жаловаться экономке или начнёт причитать. Марина не двинулась с места. Она смотрела на него сверху вниз, спокойно, даже с какой-то усталой скукой. В её жизни за последние сутки разбилось кое-что поважнее стакана.
- Зря, — сказала она ровно.
- Хороший был стакан.
Она молча подошла к шкафу, нашла там совок и щётку. Видимо, такие сцены здесь случались нередко. Присела на корточки, не обращая внимания на мокрые колени, и начала сметать осколки. Собрала таблетки, выкинула в мусорное ведро, с пола нельзя. Достала из шкафа новый стакан, налила воды.
- Пейте.
Она поставила стакан на край стола, подальше от его рук.
- И доставайте новые таблетки. Время приема лекарств. Пропуск чреват скачком давления.
Дмитрий смотрел на неё, слегка прищурившись. В его глазах мелькнуло удивление, смешанное с недоверием. Он ожидал истерики, а получил сухую инструкцию.
- Хм, - выдавил он и, к удивлению Марины, взял стакан. Рука у него не дрожала.
- Ладно, первый раунд за тобой.
Она вышла из комнаты через час, чувствуя себя выжатым лимоном.
Массаж он делать не дал, прогнал, но укол позволил сделать, хоть и ворчал, что у неё руки-крюки. Марина спустилась в просторный холл, ей нужно было забрать сумку, которую она оставила у входа, и отнести в комнату для персонала. Тишину дома разорвал низкий утробный рык. Он шёл откуда-то из глубины гостиной. Марина замерла. Из полумрака, стукаясь когтями по мраморному полу, вышла огромная туша.
Алабай. Мощный, как медведь, с купированными ушами и шрамом на морде. Собака опустила голову, шерсть на загривке встала дыбом. В дверях кухни появилась Елена Сергеевна. Лицо домоправительницы побелело, став цветом мела.
— Не двигайтесь, — прошептала она одними губами, прижимаясь к стене. — Ради бога, не шевелитесь, он разорвёт. — Граф, фу, нельзя! Но пёс не слушал.
Он медленно, шаг за шагом приближался к Марине. Мышцы под короткой шерстью перекатывались буграми. Это был зверь, страж, который увидел чужака на своей территории. Марина почувствовала, как сердце гулко забилось. Бежать бесполезно. Кричать, спровоцировать атаку. Она вспомнила, как в детстве к ним во двор забрела злая овчарка, и папа говорил, не смотри в глаза, не показывай зубы, покажи пустые ладони.
Она медленно опустила руки вдоль тела, разжав кулаки. Закрыла глаза, ожидая удара клыков. В голове пронеслась дурацкая мысль, хоть бы не в лицо. Тяжелое дыхание зверя опалило руку. Влажный нос ткнулся в ладонь. Марина вздрогнула, но не отдёрнула руку. Граф шумно втянул воздух. Он нюхал её пальцы, рукав кардигана, джинсы. От неё не пахло страхом, как от других.
От неё пахло дождём, который она принесла с улицы. Пахло черносмородиновым вареньем, которым её кормила мама. И ещё от неё пахло горем. Горьким, солёным, понятным запахом потери, который собаки чувствуют лучше людей. Рычание в горле пса стихло, сменившись странным ворчанием. Он сделал шаг вперед и, к ужасу Елены Сергеевны, уткнулся огромным лбом Марине в живот, чуть не сбив её с ног. А потом тяжело вздохнул и положил массивную голову ей на колени, виляя обрубком хвоста.
продолжение