Есть в истории фигуры, которые словно созданы для того, чтобы вызывать оторопь своим несоответствием масштабу событий. Представьте себе человека, который изменил ход истории огромной империи, поставил кровавую точку в трехсотлетнем правлении династии, и при этом выглядел как самый заурядный бухгалтер или уездный лекарь. Яков Михайлович Юровский. Смотришь на его фотографии — умный, немного усталый взгляд, аккуратная бородка, пиджак. Никаких звериных оскалов, никакой демонической ауры. А ведь именно этот человек, профессиональный фотограф и часовых дел мастер, остановил время для семьи Романовых. Навсегда. И сделал это не в честном бою, не на баррикадах, а в душном подвале, среди пороховой гари и женских криков.
Юровский — это идеальный пример того, что Ханна Арендт называла банальностью зла, хотя в его случае это была скорее банальность революционной необходимости.
Родился он в Томске, в непростой еврейской семье. Сибирь того времени — это не место для слабаков. Там нужно было либо иметь крепкие кулаки, либо крепкий характер. Яков выбрал ремесло. Он учился чинить часы. Подумайте только, какая ирония: человек, привыкший работать с лупой, пинцетом и тончайшими механизмами, человек, от которого требовалась абсолютная точность и выдержка, в итоге стал главным режиссером самой грязной расправы двадцатого века. Революция 1905 года перемолола многих, и Юровский не стал исключением. Он ушел в подполье, стал большевиком, и к восемнадцатому году это был уже не ремесленник, а жесткий функционер, готовый выполнить любую работу.
И вот, лето 1918 года.
Екатеринбург. Жара, пыль, нервы на пределе. Белые подходят к городу. Чехословацкий корпус уже близко. Уральский совет большевиков в панике. Что делать с царем? Николай II для них — это не просто свергнутый монарх, это знамя. Если белые его отобьют, если он снова появится на коне перед войсками — всё может рухнуть. Решение принималось не в том самом подвале. Это важно понимать. Приказ спустили сверху. Свердлов, Ленин — цепочка тянется в Москву, хотя бумаг, где черным по белому было бы написано «расстрелять», историки до сих пор ищут с переменным успехом. Но логика войны железная: нет человека — нет символа.
Юровского назначают комендантом Ипатьевского дома. Дома особого назначения. Звучит казенно, но за этими словами — тюрьма для семьи, которая еще вчера владела одной шестой частью суши. Юровский вступает в должность деловито. Он проверяет посты, он переписывает драгоценности. Он вообще был педантом. И к убийству он подошел как к сложной хозяйственной задаче.
Ночь с 16 на 17 июля.
Он будит их. Спокойно, без криков. Говорит, что в городе неспокойно, нужно переждать внизу, в безопасном месте. Николай верит. Он спускается, неся на руках больного сына. Александра Федоровна идет следом. Дети, доктор Боткин, слуги. Они заходят в полуподвальную комнату. Там пусто. Стульев нет. Юровский распоряжается принести два стула. Для царя и царицы. Остальные стоят.
И вот этот момент.
Представьте тишину в этой комнате. Слышно только дыхание людей, которые еще не знают, что живут последние секунды. Юровский выходит вперед. Он не читает длинных приговоров, не устраивает судилища. Он просто говорит, что их родственники наступают на Екатеринбург, и поэтому Уральский исполком постановил их расстрелять. Николай не понял. Он переспрашивает: «Что?». Юровский стреляет.
Дальше начинается ад.
И вот здесь рушится миф о «четкой работе чекистов». Это была бойня. Хаотичная, страшная и непрофессиональная. Комната маленькая, стрелков много, дым от пороха мгновенно застилает все вокруг, пули рикошетят от каменных стен. Но самое жуткое выяснилось в процессе. Пули отскакивали от дочерей императора. Стрелки в ужасе, мистика, заговоренные! Нет, никакой мистики. Просто великие княжны зашили в свои корсеты бриллианты. Килограммы драгоценностей, которые должны были спасти их в эмиграции, стали бронежилетами, продлившими их мучения.
Юровскому пришлось добивать. Лично. Использовали штыки, приклады. Это не героическая страница революции, это грязная, кровавая работа палача, который понимает, что дело пошло не по плану, и нужно заканчивать быстрее, пока выстрелы не перебудили всю округу.
Когда все закончилось, началась вторая часть марлезонского балета — сокрытие тел. И здесь Юровский снова проявил себя как «эффективный менеджер» того страшного времени. Грузовик, грязь, болота, кислота, попытки сжечь останки. Они делали все, чтобы могилу никогда не нашли. И ведь почти преуспели. Десятилетиями место захоронения было тайной, покрытой мраком советской пропаганды.
Что же стало с человеком, который нажал на курок? Вы думаете, его замучила совесть? Или он сошел с ума, как Леди Макбет, пытаясь отмыть руки? Ничего подобного. Юровский продолжил карьеру. И вот тут история делает еще один ироничный кульбит. Знаете, кем он работал потом? Он возглавлял отдел в Гохране. Человек, руководивший мародерством (а как еще назвать снятие драгоценностей с трупов?), стал хранителем государственного золота и алмазов. Охранял то, что раньше принадлежало его жертвам. Позже он работал директором Политехнического музея в Москве. Ходил по залам, подписывал бумаги, проводил совещания. Обычный советский чиновник.
В двадцатые и тридцатые годы он встречался с пионерами, с партийными активистами. Рассказывал о расстреле. Спокойно, как о выполненном задании. В советской историографии из него лепили образ безупречного чекиста, который своей твердой рукой защитил завоевания Октября. Но те, кто знал его ближе, кто видел его в последние годы, говорили разное. Есть свидетельства, в том числе от его сына, что под конец жизни он все-таки о чем-то жалел. Или, по крайней мере, тяготился той ролью, которую ему навязала история. Сложно спать спокойно, когда ты знаешь, как хрустят штыки о корсеты с бриллиантами.
Эдвард Радзинский и другие исследователи много копались в его психологии. Юровский не был садистом в клиническом смысле. Он был фанатиком идеи. А для фанатика люди — это не живые существа, а препятствия или ресурсы. Устранение препятствия — техническая задача. Но даже у фанатиков есть предел прочности.
Он умер своей смертью в 1938 году. Прободение язвы. Ему повезло. Невероятно повезло. Потому что тридцать восьмой год — это пик Большого террора. Его коллеги, те, кто вместе с ним делал революцию, шли под расстрел пачками. А он умер в кремлевской больнице. Злые языки шептали, что язва была не случайной, что НКВД помогло старому чекисту уйти, чтобы не возиться с судом, но доказательств нет. Он ушел, унеся с собой многие тайны той ночи.
Но возмездие, если вы верите в карму или высшую справедливость, все-таки настигло его.
Не его лично, а его род. Революция — это Сатурн, пожирающий своих детей. Но иногда Сатурн не успевает сожрать отца и принимается за внуков. Дочь Юровского, Римма, крупный комсомольский работник, была арестована в том же 1938 году и отправилась в лагеря. Сын Александр, морской офицер, адмирал, тоже хлебнул горя, был арестован уже в 1952-м. Судьба словно смеялась над Юровским: ты строил систему на крови чужих детей, а эта система перемолола твоих собственных.
Урна с его прахом стоит в колумбарии Нового Донского кладбища. Странное место. Там лежат и жертвы, и палачи. Все вперемешку. История уравняла всех. Но когда я думаю о Юровском, я вижу не урну с прахом и не директора музея. Я вижу того часового мастера, который решил, что он вправе остановить главные часы империи. Он думал, что ставит точку. А поставил кляксу. Кровавую, несмываемую кляксу, через которую мы до сих пор пытаемся разглядеть наше прошлое.
Мы часто ищем в таких людях демонов, чтобы оправдать собственную человечность. Нам хочется верить, что зло совершают какие-то другие существа, не похожие на нас. Но правда в том, что Яков Юровский был таким же человеком, как мы. С язвой желудка, с любовью к порядку, с верой в свою правоту. И именно это пугает больше всего. Если обычный часовщик может стать главным палачом века, то кто гарантирует, что этого не повторится?
Судьба Юровского — это не просто биография убийцы. Это урок того, как идеология выключает в человеке эмпатию, заменяя ее «революционной целесообразностью». И когда сегодня кто-то говорит о том, что цель оправдывает средства, я вспоминаю подвал Ипатьевского дома. Там цель была великой, а средства... средства потом пришлось заливать серной кислотой.
А как вы считаете, был ли у Юровского выбор в той ситуации, или он был лишь винтиком в механизме, который уже невозможно было остановить? Напишите свое мнение в комментариях.