Мария стояла у окна своей комнаты, глядя на серое петербургское небо. Телефон все еще дрожал в ее руке после только что закончившегося разговора с матерью.
— Маша, милая, у меня для тебя новость, — голос матери звучал неестественно бодро из динамика. — Я беременна! Представляешь, скоро у тебя будет братик!
Мария молчала, чувствуя, как внутри нее поднимается знакомая волна гнева.
— Ты здесь? Маша? Ну скажи что-нибудь!
— Поздравляю, — сухо выдавила девушка. — Надеюсь, этого ребенка ты не бросишь ради очередного мужа.
— Машенька, ну пожалуйста, не начинай опять...
— Не начинать? — голос Марии сорвался на крик. — Ты уехала в свою проклятую Испанию с человеком, которого знала три месяца! Ты оставила меня! Мне было шестнадцать, мама. Шестнадцать!
— У тебя есть бабушка, она...
— Бабушка — это не ты! — Мария почувствовала, как слезы жгут глаза. — Знаешь, поздравляю еще раз. Теперь у тебя будет новая семья. Настоящая.
Она бросила трубку, не дослушав материнских оправданий. Руки тряслись. Год. Целый год прошел с того дня, когда мать собрала чемоданы и уехала с Антонио — испанцем, которого встретила на каком-то бизнес-тренинге. «Это моя последняя возможность быть счастливой», — говорила она тогда, упаковывая вещи.
— А я что? — спросила тогда Мария. — Я тебе не нужна для счастья?
— Ты уже большая, — ответила мать, не поднимая глаз. — Бабуля будет рада пожить с тобой. А я... я так устала, Маш. Ты не понимаешь, как тяжело одной поднимать ребенка.
Тогда Мария не заплакала. Она просто стояла в дверях своей комнаты и смотрела, как самый родной человек выбирает чужого мужчину вместо собственной дочери.
Сейчас, спустя год, эта рана не зажила. А новость о беременности словно плеснула в нее кипятком. У этого ребенка будет все — мать рядом каждый день, отец, солнце Испании, красивый дом у моря. А у нее? Двухкомнатная квартира с бабушкой, серые будни, редкие звонки матери по воскресеньям, которые неизменно заканчивались ссорами.
Мария вытерла слезы и вышла из комнаты. Бабушка сидела на кухне, как всегда в это время, и пила чай с лимоном.
— Баб, нам нужно поговорить, — Мария села напротив и посмотрела старушке в глаза. — Серьезно поговорить.
Бабушка Вера отложила чашку. Она уже знала по лицу внучки, что случилось что-то важное.
— Мама звонила, — начала Мария, стараясь говорить спокойно. — Она беременна. Скоро родит.
Бабушка вздохнула и кивнула:
— Я знаю. Она мне на прошлой неделе сказала.
— Ты знала? — Мария почувствовала новый укол предательства. — И молчала?
— Машенька, она просила не говорить. Хотела сама тебе сообщить.
— Конечно, — Мария горько усмехнулась. — Все всегда все знают, кроме меня. Баб, скажи честно — как долго вы меня обманывали?
— Что ты имеешь в виду? — бабушка нахмурилась.
— Когда мама собиралась уезжать, вы обе говорили, что это ненадолго. Что максимум на полгода, мол, посмотрит, как там, и вернется. Прошел год. Она там замуж вышла, дом купила, и теперь еще ребенка рожает! — голос Марии сорвался. — Вы с самого начала знали, что она не вернется, да?
Бабушка опустила глаза, и Мария поняла — попала в точку.
— Она собиралась... забрать тебя потом. Когда устроится там, — тихо сказала старушка. — Обещала.
— Обещала, — повторила Мария. — И ты ей поверила? Баб, ну посмотри правде в глаза! Она меня бросила. Она выбрала новую жизнь, где мне нет места. А теперь у нее будет новый ребенок, и про меня она вообще забудет!
— Не говори так!
— Почему? Это же правда! — Мария встала, не в силах усидеть на месте. — У него будет все, баб. Все! Мама будет рядом, когда он пойдет в первый класс. Мама будет лечить его, когда он заболеет. Мама будет на всех его праздниках, выпускных, днях рождения. А меня... меня она бросила в шестнадцать лет!
— Ты же понимаешь, что она не со зла, — бабушка встала и попыталась обнять внучку, но та отстранилась. — Света всегда была... импульсивной. Она влюбилась, потеряла голову.
— И что, любовь оправдывает все? — Мария смотрела на бабушку полными слез глазами. — Можно предать собственного ребенка, если очень влюблена?
— Она не предавала тебя, Машенька...
— Предала! — крикнула девушка. — Она выбрала. Выбрала его, Испанию, новую жизнь. А я что, инвентарь, который можно оставить на хранение? «Бабушка присмотрит»? Мне было шестнадцать, баб! Мне нужна была мама, а не раз в неделю по скайпу поговорить!
Бабушка заплакала — тихо, беззвучно.
— Я знаю, солнышко. Я все понимаю. Я сама на нее сердилась, мы с ней тогда крупно поругались. Но что теперь делать? Она моя дочь, ты моя внучка... Я вас обеих люблю.
— А я ее не люблю, — твердо сказала Мария, хотя внутри что-то болезненно сжалось от этих слов. — Не могу любить человека, который меня бросил.
Она вернулась к себе в комнату и упала на кровать. Слезы текли сами собой. Мария вспоминала, какой мама была раньше — до Антонио, до Испании. Они вместе ходили в кино, готовили по субботам блины, мама помогала с уроками, вместе смеялись над глупыми сериалами.
Когда это все закончилось? Когда мать перестала видеть в ней дочь и стала видеть обузу?
Телефон завибрировал — сообщение от матери: «Машенька, прости, что так получилось с новостью. Я так хотела, чтобы ты порадовалась за меня. Ты будешь лучшей старшей сестрой на свете! Я куплю билет, и ты приедешь к нам на Рождество. Познакомишься с Антонио по-настоящему, увидишь наш дом. Тебе понравится, обещаю!»
Мария перечитала сообщение три раза. «Приедешь к нам». Не «я приеду к тебе». Не «мы соскучились и прилетим». Нет — она должна приехать туда, в их новую жизнь, как гостья. Как дальняя родственница на каникулы.
Она представила себе этот визит. Красивый дом, где все чужое. Антонио, пытающийся быть милым. Мама с растущим животом, светящаяся от счастья. И она, Мария, лишняя в этой идеальной картинке. Девочка из прошлой жизни, напоминание о не самых счастливых временах.
А через несколько месяцев родится малыш. И мать полностью растворится в нем. И окончательно забудет, что где-то в холодном Петербурге живет ее первый ребенок, которому тоже когда-то нужна была материнская любовь и забота.
— Нет, — тихо сказала Мария в пустоту комнаты. — Я не приеду. Не хочу смотреть на вашу счастливую семью. Не хочу делать вид, что все нормально.
Она заблокировала телефон и закрыла глаза.
В дверь тихо постучали.
— Маша, можно? — голос бабушки был осторожным.
— Заходи.
Бабушка вошла и села на край кровати. Помолчала, потом заговорила:
— Знаешь, что я тебе скажу? Твоя мама поступила неправильно. Эгоистично. Я как мать сама понимаю — нельзя так. Нельзя бросать ребенка, даже если ему уже шестнадцать. Даже если есть с кем его оставить.
Мария повернулась к бабушке, удивленная такой прямотой.
— Но я также знаю, что Света не злой человек, — продолжила старушка. — Она... потерянная. Она всю жизнь искала какое-то счастье, все время казалось, что оно где-то там, за углом. Твой отец ушел, когда тебе было три года. Света очень тяжело переживала, замкнулась в себе. Потом были другие мужчины, все неудачно. И когда появился Антонио с его предложением начать все заново в Испании, она схватилась за это как за спасательный круг.
— Это не оправдание, — глухо сказала Мария.
— Нет, не оправдание. Объяснение. Я не прошу тебя простить ее прямо сейчас. Но постарайся понять — она не от тебя убегала. Она убегала от себя, от своей неудавшейся жизни.
— Но я-то тут при чем? — Мария снова почувствовала подступающие слезы. — Я же не виновата, что ее жизнь не заладилась! Почему я должна страдать за это?
— Не должна, — бабушка взяла руку внучки в свои морщинистые ладони. — Ты права — это несправедливо. И больно. И обидно. Но знаешь, что еще я понимаю? Если ты сейчас закроешься от матери совсем, если разорвешь с ней все связи, потом может быть еще больнее. Потому что она все равно твоя мама. И эта связь никуда не денется, как бы ты ни старалась.
— Значит, мне просто терпеть? Делать вид, что все хорошо?
— Нет. Будь честной. Со мной, с ней, с собой. Скажи ей все, что чувствуешь. Не в крике, не в ссоре — а спокойно и прямо. Пусть она знает, как тебе больно. Пусть она понимает, что ее решение имело последствия.
Мария молчала, переваривая слова бабушки.
— А этот ребенок... — продолжила старушка. — Он ведь не виноват ни в чем. Он твой брат. Может, когда-нибудь вы станете близки. Может, нет. Но не надо ненавидеть его еще до рождения за то, что у него будет то, чего не было у тебя.
— Это так трудно, баб, — прошептала Мария. — Так больно представлять, как она будет растить его, любить его, быть рядом каждый день. А меня... я словно черновик. Первая попытка, неудачная.
— Ты не черновик, — твердо сказала бабушка. — Ты моя любимая внучка. Ты умная, сильная, добрая девочка. Да, мама поступила с тобой плохо. Но это не делает тебя хуже или менее достойной любви. Это делает хуже ее выбор, понимаешь разницу?
Мария уткнулась лицом в плечо бабушки и наконец-то дала себе волю плакать по-настоящему — навзрыд, как плачут маленькие дети. Бабушка гладила ее по голове и тихо напевала колыбельную, которую пела ей когда-то давно.
— Я так скучаю по ней, — призналась Мария сквозь слезы. — По той маме, которая была раньше. Я хочу, чтобы она вернулась. Но я знаю, что она не вернется. И это... это невыносимо.
— Знаю, солнышко. Знаю.
Они сидели так долго, пока Мария не выплакала все слезы. Потом бабушка заварила чай с мятой, и они пили его молча на кухне.
— Баб, а она правда хотела меня забрать в Испанию? — вдруг спросила Мария.
— Говорила об этом, — бабушка кивнула. — В первые месяцы часто говорила. Потом... перестала. Я думаю, она поняла, что ты не хочешь. Что ты сердишься.
— Она даже не спросила по-нормальному, — тихо сказала девушка. — Не приехала, не села со мной поговорить. Просто звонила и говорила: «Машенька, у нас тут так хорошо, может, приедешь?» А я должна была что — бросить школу, друзей, всю свою жизнь и поехать в чужую страну к чужому мужику?
— Ей стоило сделать это по-другому, — согласилась бабушка. — Но она испугалась твоего отказа, я думаю. Испугалась услышать, что ты ее ненавидишь.
— Я не ненавижу, — Мария покачала головой. — Я просто... разочарована. И зла. И обижена. И не понимаю, как ей все это простить.
— Может, не надо пока прощать, — неожиданно сказала бабушка. — Может, надо сначала просто пережить. Прожить эту боль, принять ее. А прощение... оно приходит, когда приходит. Его нельзя форсировать.
Мария посмотрела на бабушку с благодарностью. Как же хорошо, что она у нее есть. Единственный человек, который действительно рядом, который не бросит и не уедет.
— Баб, а ты не жалеешь, что тебе пришлось со мной нянчиться? Ты могла бы... не знаю, путешествовать, заниматься своими делами.
— Машенька, — бабушка улыбнулась, — ты лучшее, что случилось со мной за последние годы. Да, я не планировала в семьдесят лет снова воспитывать подростка. Но знаешь что? Я счастлива, что ты со мной. Ты наполняешь этот дом жизнью.
На глаза снова навернулись слезы, но уже другие — благодарные.
— Спасибо, — прошептала Мария. — За все.
Вечером она все-таки написала матери сообщение: «Мама, я не могу сказать, что рада новости. Мне больно. Я чувствую себя брошенной, ненужной. Я не понимаю, как ты могла уехать и оставить меня. И сейчас, когда у тебя будет новый ребенок, я боюсь, что ты забудешь меня совсем. Не знаю, смогу ли я когда-нибудь это простить. Но я хочу, чтобы ты знала правду — не для того, чтобы ты чувствовала себя виноватой, а чтобы между нами не было лжи. Ложь — это хуже всего».
Ответ пришел через час: «Машенька, моя родная девочка. Прости меня. Я знаю, что поступила ужасно. Я не могу ничего изменить, но я могу обещать — я постараюсь стать лучше. Я никогда не забуду тебя. Ты моя первая дочь, моя любимая девочка. Дай мне шанс все исправить. Пожалуйста».
Мария долго смотрела на эти слова. Прощение не пришло. Боль никуда не делась. Но что-то внутри все-таки немного оттаяло.
Может быть, бабушка права. Может быть, нужно просто время. Время пережить, принять, отпустить обиду. А там — посмотрим.
Она посмотрела в окно. За стеклом уже сгущались петербургские сумерки. Где-то далеко, в солнечной Испании, ее мать готовилась стать матерью снова. А здесь семнадцатилетняя девочка училась жить с болью предательства и надеждой на то, что когда-нибудь эта боль станет меньше.
— Баб, — позвала Мария, выходя на кухню. — Давай завтра пирог испечем? Как раньше?
Бабушка просияла:
— Конечно, солнышко. С яблоками?
— С яблоками.
И Мария вдруг поняла — да, мать ее бросила. Да, это несправедливо и больно. Но у нее есть дом, есть бабушка, есть своя жизнь. И может быть, она сможет прожить это. Не сразу, не легко — но сможет.
А паутина лжи, в которой они все запутались, когда-нибудь распутается. Или порвется. Но Мария больше не хотела в ней задыхаться. Она выберется — медленно, осторожно, но выберется.
И начнет дышать свободно.