— Иногда шрамы — единственное, что остаётся от правды. Стирать их — всё равно что переписывать книгу, — сказал он просто и перевёл взгляд на огонь в камине
Ветер кружил последние пожухлые листья под ногами, настойчиво стучал в высокие стрельчатые окна. Амина стояла посреди полуразрушенного зала усадьбы «Отрадное» и пыталась представить, как здесь когда-то звучала музыка. Теперь здесь пахло сыростью, старым деревом и свежей штукатуркой. Она прикоснулась к резному, покрытому вековой пылью камину, где ещё угадывались очертания мифических животных.
— Этого грифона, кажется, резал сам Матвеев, — раздался спокойный мужской голос позади неё. — Смотрите, как проработана мышца на крыле. Даже в таком состоянии виден полёт.
Амина обернулась. Перед ней стоял мужчина в простых рабочих брюках и тёмном свитере, в руках — планшет с чертежами. Ему было под пятьдесят, лицо — умное, усталое, с сетью мелких морщин у глаз, которые, казалось, появились не от смеха, а от долгого вглядывания в детали. Но больше всего её поразили его глаза. Серые, глубокие, с тем самым «добрым светом» внутри, о котором она позже подумает. В них не было ни намёка на пафос или желание произвести впечатление, только тихая сосредоточенность на предмете разговора.
— Вы... Фарид Ибрагимович? — уточнила Амина. Её пригласили как консультанта по интерьерной живописи и лепнине XIX века.
— Да. И вы, я полагаю, Амина Викторовна. Спасибо, что приехали в такое захолустье, — он слегка улыбнулся, и лицо его сразу стало моложе. — Я читал вашу книгу. «Искусство прощения». Очень тонкая работа. Особенно глава о том, как реставрация фрески — это всегда диалог со временем, а не его отрицание.
Амина почувствовала, как на щеках выступает лёгкий румянец. Лесть она слышала разную, но это была не лесть. Это было профессиональное признание.
— Спасибо. Я, в свою очередь, видела ваш проект по восстановлению церкви в Калязине. Вы не воссоздавали утраченное буквально. Вы дали шрамам истории говорить. Это смело.
— Иногда шрамы — единственное, что остаётся от правды. Стирать их — всё равно что переписывать книгу, — сказал он просто и перевёл взгляд на камин. — Что скажете о нашей «Отрадной»? Сможем ли мы вернуть ей голос, а не просто сделать косметический ремонт?
Они проговорили больше часа, обходя зал за залом. Он показывал ей уцелевшие фрагменты росписи, она высказывала предположения о стиле, возможных авторах, предлагала методы щадящей очистки. Он слушал внимательно, кивал, задавал точные, продуманные вопросы. Между ними не было ни тени флирта или напряжения. Был редкий, почти музыкальный резонанс двух умов, говорящих на одном языке — языке красоты, утраченной и обретаемой вновь.
Рабочая встреча закончилась, но Фарид, поправив очки, неловко предложил:
— Если вы не спешите... тут, в флигеле, мы оборудовали что-то вроде полевого офиса. Кипятим чай на газовой горелке. С собой только яблочный пирог от нашей кастелянши бабы Маши. Не фондю, конечно, но... согреет.
Амина, к своему удивлению, согласилась. Не потому что было неудобно отказать. А потому что ей было с ним... спокойно. После лет, наполненных вибрацией собственной боли, эта тишина рядом с ним была целебной.
Флигель оказался крошечным, натопленным буржуйкой. На старом деревянном столе действительно стоял заварочный чайник и лежал внушительных размеров домашний пирог. Запах было яблок, корицы и древесного дыма.
— Простите за спартанскую обстановку, — сказал Фарид, наливая чай в простые кружки. — Часть команды живёт тут на неделе, чтобы не тратить время на дорогу.
— Вы тоже? — спросила Амина.
— Нет. Мне нужно каждый вечер возвращаться в город. К дочери. Ясмине. Ей восемь, она ждёт меня.
В его голосе, когда он произнёс имя, прозвучала та особая, сдержанная нежность, которая бывает у отцов, воспитывающих детей в одиночку.
— Мужское воспитание? — осторожно поинтересовалась Амина.
Фарид помолчал, глядя на пар от чая.
— Да. Её мама, Анна, умерла три года назад. Рак. Всё было очень быстро. — Он сказал это без пафоса, но каждая буква в этих словах была отлита из тяжёлого металла боли. — Ясмине было пять. Она помнит.
— Мне очень жаль, — тихо сказала Амина. И это не была пустая фраза вежливости. Она знала цену такого горя.
— Спасибо. — Он вздохнул. — С тех пор мы с ней — команда. Она у меня умница. Рисует. Читает. Иногда слишком серьёзная для своих лет. — Он посмотрел на Амину. — Вы... у вас есть дети?
Вопрос был задан нейтрально, из вежливого любопытства. Но он попал в самую сердцевину её старой, зарубцевавшейся раны.
— Нет, — ответила Амина, и её голос прозвучал чуть более резко, чем она планировала. — Не сложилось. После... после смерти мужа многое переосмыслила. В том числе и этот вопрос.
Она не стала говорить о бесплодии, о выкидыше, о том, что считала себя виноватой. Это была её личная территория боли, куда она давно никого не впускала.
Фарид кивнул, как будто понял, что наступил на мину, и мягко сменил тему:
— Значит, ваша книга — ещё и способ переосмысления?
— Скорее, способ выжить, — честно призналась Амина. — Чтобы боль не съела тебя целиком, нужно найти ей применение. Превратить в работу. В понимание.
— Знакомое чувство, — он улыбнулся той же усталой, понимающей улыбкой. — После Анины смерти я мог только работать. Каждый кирпич, каждый чертёж был якорем, который не давал унести в пустоту. Пока однажды Ясмина не спросила: «Папа, а мама хотела бы, чтобы ты только чертил? Или чтобы ты ещё и со мной в куклы иногда играл?»
Амина почувствовала, как у неё сжалось горло.
— И что вы ответили?
— Что мама, наверное, хотела бы видеть нас обоих счастливыми. Как умеем. И мы стали учиться. Вместе.
После той встречи их профессиональное общение стало регулярным. Амина приезжала на объект раз в неделю, они обсуждали находки, спорили о методах, пили тот самый чай с пирогом. Между ними возникла незримая нить понимания. Они были двумя одинокими островами, пережившими цунами, и теперь между ними натянулся тонкий, но прочный мост из общих ценностей и молчаливого уважения к боли друг друга.
Однажды Фарид, немного смущаясь, спросил:
— Амина, в субботу у Ясмины день рождения. Скромный, дома. Только мы, её подружка из школы и, собственно, торт. Она... она увидела вашу фотографию в статье об усадьбе. Спросила, «это та тётя, которая понимает старые картины?». Если вам не сложно... она была бы рада.
Амина колебалась. Это был шаг за пределы безопасной профессиональной дистанции. Но в памяти всплыли глаза Фарида, когда он говорил о дочери. И ей самой вдруг захотелось увидеть эту девочку.
— Хорошо. Только предупредите, что я не мастер вечеринок.
— Она это оценит, — заверил Фарид.
Квартира Фарида оказалась такой же, как он сам: неброской, уютной, наполненной книгами и светом. На стенах — недорогие репродукции, много детских рисунков. Именинница, Ясмина, была хрупкой девочкой с двумя тёмными косами и огромными, не по-детски внимательными глазами. Она поздоровалась вежливо, но без детской развязности, и подарила Амине свой рисунок — акварельный кот, сидящий на окошке старого дома.
— Это Мурзик, он живёт на вашей усадьбе, — серьёзно объяснила девочка. — бабушка Маша его подкармливает.
— Он прекрасен, — искренне сказала Амина, рассматривая работу. — Ты чувствуешь характер. Видишь, он гордый, но ему одиноко.
Ясмина широко улыбнулась, и в этот миг она выглядела просто восьмилетней девочкой. Потом она потянула Амину за руку: «Я вам ещё альбом покажу!»
В комнате девочки, за чаем с тортом, Яся осторожно открыла толстый альбом. Там были рисунки: дом, папа, она сама. А на одной из последних страниц — женщина с нимбом вокруг головы, парящая в облаках.
— Это мама, — просто сказала Ясмина, следя за реакцией Амины. — Она на небе. Папа говорит, она нас видит.
Амина не стала говорить пустых утешений вроде «она ангелочек». Она внимательно рассмотрела рисунок.
— У неё очень доброе лицо, — тихо сказала она. — И, наверное, сильный характер. Видно по линиям. Я думаю, она очень тобой гордится. Ты рисуешь как настоящая художница.
Ясмина посмотрела на неё с таким внезапным доверием, что у Амины ёкнуло сердце. Девочка прижалась к ней боком, и они так сидели, перелистывая альбом, пока Фарид убирал со стола. Он видел эту картину из кухни, и в его глазах стояла сложная смесь грусти, благодарности и какой-то новой, трепетной надежды.
Вечером, провожая Амину до такси, он сказал:
— Спасибо. Она... она редко так быстро открывается новым людям. Вы были с ней на одной волне.
— Она чудесная девочка, — ответила Амина. — И вам с ней очень повезло друг на друга.
После этого их встречи стали чаще. Не только по работе. Они начали ходить в тихие музеи, куда не заглядывают толпы туристов, обсуждали книги, иногда просто молча сидели в парке, пока Ясмина кормила уток. Амина ловила себя на мысли, что ждёт этих встреч. Что с ним она может молчать, не чувствуя неловкости. Что его присутствие не требует от неё энергии, а, наоборот, делится спокойной силой.
И это её испугало.
Однажды, после особенно тёплого вечера, проведённого втроём за просмотром старых диафильмов, Амина вернулась домой и не смогла уснуть. Она стояла перед тем самым осколком зеркала и рисунком Артёма, которые берегла все эти годы. И чувствовала, как в её душе поднимается паника.
«Что ты делаешь? — сурово спросил её внутренний голос, звучавший как эхо её прежней боли. — Ты предаёшь его. Ты позволяешь другому мужчине занимать его место в твоей жизни. Ты смеёшься, ты планируешь выходные... а он лежит в земле. И всё, что было между вами — его ложь, его сын — это теперь просто фон для твоего нового романа?»
Она схватилась за голову. Это было невыносимо. Чувство вины было таким же острым, как в первые дни после разоблачения. Она решила отступить.
На следующей неделе она отменила две запланированные встречи с Фаридом под предлогом срочной работы. На его аккуратные, ненавязчивые сообщения: «Надеюсь, всё в порядке? Ясмина нарисовала вам ещё одного кота», — отвечала сухо и с задержкой: «Всё хорошо, спасибо. Передайте Ясмине привет».
Она видела, что он понимает. Он не давил. Но через неделю молчания он написал: «Амина, я чувствую, что вы отдаляетесь. Я, наверное, догадываюсь, почему. Если вам нужно пространство — оно всегда будет. Но позвольте мне сказать одну вещь. Можно?»
Она не ответила. Но он всё равно написал. Длинное сообщение, которое она перечитывала десять раз.
«Я тоже боюсь. Каждый день. Боюсь снова полюбить так сильно, чтобы можно было так же сильно потерять. Боюсь, что не смогу дать Ясмине всего, что ей нужно. Боюсь, что память об Ане когда-нибудь поблекнет, и это будет новым предательством. Страх — наш общий старый знакомый. Но я думаю, наши Анны и Каримы не хотели бы, чтобы мы навсегда застыли в прошлом, как те фрески под слоем штукатурки. Они любили нас живыми. И быть живым — значит иногда рисковать. Пусть очень осторожно. Я не прошу вас о чём-то. Я просто хочу, чтобы вы знали: я здесь. И я понимаю».
Амина плакала, читая это. Плакала оттого, что он понял всё, даже не зная всех деталей. Плакала оттого, что его слова были не требованием, а приглашением. Приглашением быть рядом, не стирая прошлое.
Нужен был ещё один шаг. Со стороны Артёма.
Подросток, которому сейчас было пятнадцать, пришёл к ней в новую, меньшую квартиру, как обычно, за книгами. Но на этот раз он был замкнут.
— Ты что-то хмурый, — заметила Амина, наливая ему какао.
— Мама сказала... что у тебя появился кто-то, — выпалил Артём, не глядя на нее. — Мужчина.
Амина села напротив него.
— Да. Друг. Его зовут Фарид.
— Он... он как папа? — в голосе юноши прозвучала непрошенная надежда и ревность одновременно.
— Нет, — честно ответила Амина. — Совсем другой. Он реставратор. Вдовец, жена умерла у него. У него есть дочь, восьми лет. Мы с ним... хорошо понимаем друг друга.
Артём молча крутил кружку в руках.
— И ты... будешь жить с ним?
— Не знаю. Мы просто дружим. Но... мне с ним спокойно. И я не забываю твоего папу. Никогда.
Артём поднял на неё глаза — те самые, каримовы, серые и умные.
— Я не хочу, чтобы тебе было одиноко, тётя Мина. Папа... — он сглотнул, — папа сделал тебе очень больно. И самому себе тоже. Может, этот... Фарид... не будет делать больно?
Эти слова, сказанные с детской прямотой, стали для Амины разрешением. Большим, чем любые внутренние диалоги.
— Я постараюсь, чтобы не было, — прошептала она.
— Тогда... можно я с ним познакомлюсь? — неожиданно спросил Артём. — Чтобы знать, какой он.
Встреча была назначена в нейтральном месте, в музейном кафе. Артём вёл себя настороженно, почти враждебно. Фарид не лез с расспросами, не пытался купить его расположение. Он говорил с ним как со взрослым. И когда Артём, проверяя его, спросил: «А вы что, тоже архитектор, как мой отец?», Фарид ответил не «да», а совсем иначе.
— Я видел бизнес-центр «Кристалл» на улице Горького. Это его проект?
Артём кивнул, удивлённый.
— Да. Это одна из его первых крупных работ.
— Смелая работа для своего времени, — сказал Фарид задумчиво. — Он играл со стеклом и бетоном, когда многие боялись отходить от классики. Видно, что человек мыслил свободно. Жаль, что не довелось познакомиться.
Он говорил не как о сопернике или о призраке. Он говорил как коллега, отдающий дань уважения таланту. Артём оттаял. Не полностью, но достаточно. В конце встречи он даже спросил Фарида о сложностях реставрации.
Проводив Артёма, Амина и Фарид остались вдвоём.
— Спасибо, — сказала она ему. — За то, что ты был с ним таким.
— Он хороший парень. И он тебя любит. Это чувствуется, — улыбнулся Фарид. — Значит, у тебя есть ещё одна важная часть жизни, которую нужно бережно интегрировать. Я готов попробовать, если ты готова.
Прошло полгода с их первой встречи на усадьбе. Они не жили вместе, но их жизни медленно и неуклонно переплетались. Амина проводила выходные у них: помогала Ясмине с уроками, читала ей на ночь, учила её смешивать акварели. Фарид помогал Амине с ремонтом в её квартире, которая теперь часто принимала и его, и двух детей.
Однажды вечером Амина укладывала Ясмину. Девочка, уже почти заснув, прошептала, обнимая её:
— Тётя Мина... я рада, что ты есть.
— Я тоже рада, что ты есть, солнышко.
— А папа... он стал снова иногда по-настоящему смеяться. С тех пор как ты с нами.
Амина вышла из комнаты девочки, её сердце было переполнено тёплым, тихим чувством, которого она так долго была лишена. Фарид ждал её в гостиной, читая. Он поднял на неё глаза.
— Уснула?
— Да.
— Спасибо тебе за всё, — сказал он просто. — За то, что ты есть.
Амина подошла к окну, глядя на огни ночного города. Она думала о Кариме. Не с болью или гневом, а с той самой светлой грустью, которая стала возможна только сейчас. Она чувствовала, как лёд окончательно растаял. Страх отступил, уступив место осторожной, но прочной надежде. Она была счастлива. Просто, тихо, по-настоящему счастлива. И это её больше не пугало. Это удивляло и радовало, как первое весеннее солнце после долгой зимы.
Она повернулась к Фариду и улыбнулась. Не той защитной, вежливой улыбкой, а той, что шла из самой глубины души.
— И тебе спасибо. За терпение.
Он встал, подошёл к ней, взял её руки в свои. Они стояли так, молча, у окна, в тишине, нарушаемой только равномерным дыханием спящего ребёнка в соседней комнате. Впереди была жизнь. Не идеальная, не сказочная, но их собственная. Построенная не на песке иллюзий, а на прочном фундаменте общей боли, понимания и медленного, бережного исцеления.
Первая глава их новой общей истории была написана
Продолжение истории будет скоро НИЖЕ по ссылке
Не скупитесь на поддержку в виде донатов по ссылке ниже, лайки и ваши комментарии нужны каналу как воздух)) Спасибо вам, друзья мои
Напишите понравился или нет вам мой новый рассказ... Спасибо ещё раз