Аннушка окончила школу №17 ровно год назад. И до сих пор, возвращаясь с вечерних прогулок, она машинально сворачивала в проходной переулок — тот самый, что был сквозным. Прямая дорога домой. Память ног сильнее памяти ума. Ноги помнили: здесь, между школой и прокуратурой был проход. Широкий, неосвещённый, свой.
Теперь её ноги упёрлись в новый забор. Тёмно-зелёный. Он стоял как укор. «Ради безопасности детей», — говорили. Аннушка сжала ремень сумки. Она сама была одним из тех «детей» всего год назад. И её безопасность как раз и заключалась в этой тёмной, знакомой дыре в пространстве, в этой возможности пройти насквозь, сэкономив пару минут. Теперь эти минуты, как и само право на сквозной проход, у неё отняли.
Она с досадой развернулась, чтобы идти в обход. Мороз щипал щёки. В сумке болталась бутылка с подсолнечным маслом, купленная по просьбе бабушки. «Аннушка, купи масла, хорошего, нерафинированного, пахучого, как раньше». Она купила. Стекло бутылки глухо стукалось о книгу в сумке.
И тут она его увидела. На самой границе света от последнего фонаря, на чистом, нетронутом снегу, сидел он. Чёрный кот. Не просто тёмный, а угольный, вороной, вбирающий в себя весь окружающий свет. И сидел он не как бездомный зверь — съёжившись, ища тепла. Нет. Он сидел прямо, величественно, как монумент, и его зелёные, раскосые глаза были прикованы к ней. В них не было ни злобы, ни любопытства. Было знание. Холодное и обескураживающее.
Аннушка замерла. Суеверие, древнее, как мир, кольнуло её под ложечкой. Чёрный кот на пути — к неудаче. А на пути домой — тем более.
«Ерунда, — сказала она себе вслух, чтобы придать храбрости. — Обычный кот».
Кот,будто услышав, медленно, с нечеловеческим достоинством, поднялся. Он не побежал. Он повернулся и неспешной, пружинистой походкой направился вглубь переулка, в сторону её дома — в сторону старого машиностроительного техникума, ныне возгордившегося званием гуманитарно-технического колледжа.
И тут сумка на её плече вдруг стала нестерпимо тяжёлой. Ремень будто впивался в кожу. Она поправила её, и в этот момент пряжка неожиданно расстегнулась. Сумка грохнулась в снег.
Звон разбитого стекла был ужасающе громким в ночной тишине. Масло. Бутылка с маслом.
Аннушка, с сердцем, стучащим в горле, опустилась на колени. Из разорванного пакета "Красное и белое" по снегу растекалось тёмное, густое пятно. Оно пахло. Пахло семечками, жаркой, полем. Пахло так сильно, что перебивало даже мороз. Она пыталась собрать осколки в пакет, руки дрожали. Масло впитывалось в снег, оставляя жирный, чёрный след, похожий на… на пролитую тушь. Или на разлитую душу.
«Вот и неудача», — прошептала она, глядя на эту жирную лужу. А там, в конце переулка, в темноте, где угадывались контуры колледжа, пропал из виду чёрный кот. Или не пропал. Может, он ждал.
Она поднялась, бросив бесполезные осколки в сугроб. Руки пахли маслом. Путь домой теперь лежал только в одну сторону — мимо колледжа. Туда, куда ушёл кот. Туда, где светились лишь пара окон на верхнем этаже, будто чьи-то пристальные, недобрые глаза.
Она пошла, не оглядываясь на чёрное пятно на снегу. Шла быстро, почти бежала. Чувство, что она не просто опрокинула бутылку, а привела что-то в действие, не отпускало. Воздух вокруг будто сгущался, становился вязким, как то самое масло. А сзади, от пятна, казалось, тянулся невидимый, липкий шлейф. Шлейф случайности, которая не может быть просто случайностью. Не в Белебее. Не в эту странную, беззвёздную, предновогоднюю ночь.
Колледж рос впереди, тёмной громадой. А где-то в его слепых, заснеженных дворах, возможно, уже стоял одинокий мужчина, ждавший встречи со своим прошлым. И шёл уставший хирург, несущий на плечах тишину своей смены. Их трое. И для каждого этот вечер только начинался.