Таня должна узнать.
Эта мысль не давала мне покоя с той минуты, как я вышла из больницы. Мать умерла неделю назад, а я до сих пор не сообщила её лучшей подруге. Той самой Тане, о которой слышала всю жизнь.
Я сидела на маминой кухне, за столом, накрытым скатертью с вышитыми маками. Мать сама вышивала эти маки – красные, с чёрной серединкой. Чай остывал в чашке. Я смотрела в окно и думала о том, что понятия не имею, где искать Таню.
Странно. Сорок четыре года я слушала истории о ней. «Мы с Таней познакомились в восемь лет». «Таня всегда говорила, что я слишком добрая». «Таня посоветовала мне выйти за твоего отца». Мать произносила это имя так часто, что оно стало частью нашей семьи. Таня присутствовала в каждом важном решении, в каждом воспоминании о детстве, в каждом разговоре о прошлом.
Но я никогда её не видела.
Ни разу за всю жизнь.
Мать объясняла это просто: Таня переехала далеко, ещё в семидесятых. Куда-то на север, кажется в Мурманск. Или Архангельск. Я не помнила точно. Они переписывались, созванивались. «Таня звонила вчера», – говорила мать. «Таня прислала открытку на Новый год».
Я никогда не слышала этих разговоров. Никогда не видела открыток. Но и не задумывалась об этом. Дети принимают мир родителей как данность.
Теперь мать ушла. И Таня должна узнать.
Я достала телефон и открыла поисковик. Набрала: «Татьяна Комарова Мурманск». Мать всегда называла подругу по фамилии, когда рассказывала истории из школы. Комарова. Как и она сама до замужества.
Ни одного результата, который бы подошёл.
Я попробовала другие комбинации. «Татьяна Комарова 1952 год рождения». «Таня Комарова Ленинград школа». Ничего. Социальные сети выдавали десятки женщин с этим именем, но ни одна не подходила по возрасту и месту.
Я отложила телефон и допила холодный чай.
Странно. Как будто такого человека не существовало.
***
На следующий день я продолжила разбирать мамину квартиру. Римма Николаевна Соловьёва, сорок четыре года, бухгалтер районной поликлиники – вот кем я стала. Женщина, которая приехала хоронить мать и осталась разбирать её вещи.
Квартира была маленькой, двухкомнатной, но вещей накопилось за сорок лет много. Отец умер пятнадцать лет назад, и с тех пор мать жила одна. Я приезжала по выходным, звонила каждый вечер. Но всё равно – она была одна.
Я открыла шкаф в спальне. Платья, кофты, юбки. Запах лаванды – мать клала саше в бельё. Я перебирала вещи и вспоминала.
«Таня говорит, что я слишком много работаю».
«Таня считает, что тебе нужно чаще отдыхать».
«Я сегодня долго разговаривала с Таней».
Мать произносила это так естественно. Так обыденно. Как будто Таня сидела рядом и кивала.
Я остановилась.
Сегодня долго разговаривала с Таней.
Когда это было? Года три назад. Мать лежала в больнице после операции, я дежурила у её кровати. И она сказала эту фразу. Спокойно, между делом. А я не спросила – как? По телефону? Мать была слишком слаба, чтобы держать телефон.
Тогда я не придала этому значения. Списала на лекарства, на усталость.
Теперь думала об этом снова.
Я закрыла шкаф и перешла к комоду. Нижний ящик не открывался – заперт. Ключа я не видела. Решила заняться им позже и продолжила разбирать верхние полки.
Альбомы с фотографиями. Я села на кровать и начала листать.
Вот мать в молодости. Вот она с отцом на свадьбе. Вот я в первом классе. Вот семейные праздники, дни рождения, Новые годы.
Ни на одной фотографии не было Тани.
Ни на одной за все годы.
Я перелистывала страницу за страницей. Школьные фотографии матери – групповые снимки класса. Я искала подпись, пометку. «Я и Таня». «Наш класс». Что угодно.
Нет.
На групповых снимках мать стояла одна. Не рядом с кем-то конкретным. Просто – среди других детей. Без выделенной подруги, без особенного человека рядом.
Это ничего не значит, сказала я себе. Может, Таня не любила фотографироваться. Может, все их совместные снимки остались у неё.
Но внутри уже шевелилось что-то тревожное.
***
На третий день я позвонила в школу.
Мать училась в сто восемнадцатой школе на Васильевском острове. Здание сохранилось, школа работала. Я нашла номер и позвонила.
– Архивы? – переспросила женщина в приёмной. – Это вам нужно в РОНО обращаться. Мы храним документы только за последние десять лет.
Я объяснила ситуацию. Сказала, что ищу одноклассницу матери. Женщина посочувствовала, дала телефон районного отдела образования.
Там меня переключали трижды. В конце концов какой-то мужчина согласился посмотреть.
– Комарова Нина Сергеевна, выпуск 1969 года? Минуту.
Я ждала. За окном моросил октябрьский дождь. На скатерти с маками стоял стакан с остывшим чаем.
– Нашёл. Комарова Нина Сергеевна. Выпустилась с серебряной медалью.
– А её одноклассница? Комарова Татьяна. Они должны были учиться вместе.
Пауза.
– Комарова Татьяна? Дайте посмотрю. – Шуршание бумаг. – Нет такой. В этом выпуске только одна Комарова – ваша мать.
– Может, в параллельном классе?
– Сейчас. – Снова шуршание. – Нет. В параллельном классе Комаровых нет. И вообще в школе за этот год – только одна.
– А если она пришла позже? Или ушла раньше?
Мужчина вздохнул.
– Я проверил все журналы с 1960 по 1970 год. Комарова Татьяна в этой школе не училась. Может, вы путаете школу?
Я поблагодарила и положила трубку.
Руки дрожали. Пальцы – широкие, плоские на кончиках, с выступающими костяшками – сжимали телефон так, что побелели суставы.
Таня не училась в маминой школе.
Но мать говорила: «Мы с Таней познакомились в восемь лет. В первом классе».
Шестьдесят четыре года дружбы. С человеком, которого нет в школьных архивах.
***
Я сидела на кухне до вечера. Не разбирала вещи, не готовила еду. Просто сидела и думала.
Может, мать что-то путала. Память пожилого человека. Может, они познакомились не в школе, а во дворе. Может, Таня – это соседка, а не одноклассница.
Но мать всегда говорила: «в первом классе».
Может, Таня носила другую фамилию. Не Комарова.
Но тогда почему мать называла её Комаровой?
Может, это вообще другая школа. Мать перевелась откуда-то.
Но в документах – сто восемнадцатая школа с первого по десятый класс.
Я перебирала версии одну за другой. И ни одна не складывалась.
А потом вспомнила про запертый ящик комода.
Я поднялась и пошла в спальню. Ящик был старый, деревянный, с маленьким замком. Я потянула сильнее – замок держал крепко. Поискала ключ в очевидных местах: в шкатулке с украшениями, в тумбочке, в кармане халата. Ничего.
Тогда я взяла нож для писем и вставила в щель. Покачала. Замок щёлкнул и открылся.
Запах лаванды усилился. Внутри лежали тетради.
Тетради в клетку, в зелёных и синих обложках. Много. Десятки. Стопка высотой в ладонь.
Я вытащила верхнюю. На обложке было написано детским неровным почерком: «Для Тани. 1960».
Шестьдесят четыре года назад.
Матери было восемь лет.
***
Я села на пол прямо там, у комода. Раскрыла тетрадь.
Первая запись. Корявые буквы, круглые, с хвостиками.
«Привет Таня. Меня зовут Нина. Мне 8 лет. Ты мая лучшая подруга. Мы будем дружыть всегда».
Я перевернула страницу.
«Таня, сегодня мама опять ушла на работу рано. И папа тоже. Я ела кашу одна. Но ты была рядом, и мне было не страшно».
Ещё страница.
«Таня, в школе девочки смеялись надо мной. Сказали, что у меня платье старое. Но ты сказала, что платье красивое. Спасибо».
И ещё.
«Таня, я рисовала тебя. Ты красивая. У тебя косички и голубые глаза».
Я листала тетрадь, и буквы расплывались перед глазами.
Это не были письма. Это были разговоры. Односторонние разговоры восьмилетней девочки с кем-то, кого она называла подругой.
Я отложила первую тетрадь и взяла следующую. «1965». Почерк стал ровнее.
«Таня, мне тринадцать. В классе все дружат парами, а я – с тобой. Они не понимают. Думают, что я странная. Но мне всё равно. У меня есть ты».
Я потянулась к следующей. «1972».
«Таня, я вышла замуж. Его зовут Николай. Он хороший. Но я боюсь. Ты говоришь, что всё будет хорошо. Я верю тебе».
«1980».
«Таня, у меня родилась дочь. Римма. Она такая маленькая. Такая беззащитная. Я справлюсь, правда? Ты говоришь – да. Я справлюсь».
«1995».
«Таня, Римма выросла. Она сильная, не то что я. Она не понимает, почему я такая тихая. Почему мало друзей. Она не знает про тебя. Никто не знает».
«2009».
«Николай умер. Таня, я осталась одна. Нет. Не одна. Ты рядом. Ты всегда рядом».
Я брала тетрадь за тетрадью. Почерк менялся – из детского в юношеский, из юношеского во взрослый, из взрослого в старческий. Буквы становились крупнее, неровнее. Дрожали, как руки, которые их выводили.
Но суть оставалась той же.
Мать разговаривала с Таней. Каждый день. Шестьдесят четыре года.
***
Последняя тетрадь. «2024». Совсем тонкая, заполненная на треть.
Запись от сентября. За месяц до смерти.
«Таня, врачи говорят плохое. Я устала. Не хочу, чтобы Римма волновалась. Она и так много работает. Но тебе могу сказать – мне страшно».
Ещё одна. Начало октября.
«Таня, я в больнице. Здесь белые стены и пахнет лекарствами. Ночью не могу уснуть. Разговариваю с тобой в голове. Как всегда».
Последняя запись. За три дня до смерти. Буквы крупные, неровные. Некоторые слова почти не читались.
«Таня, я ухожу. Чувствую это. Спасибо, что была рядом. Шестьдесят четыре года. Никто не знал. Никто никогда не знал, что ты – мой секрет. Моя единственная настоящая подруга. Которую я придумала, потому что настоящих у меня не было. Прощай. Люблю тебя».
Тетрадь выпала из моих рук.
Я сидела на полу, в спальне матери, среди разбросанных тетрадей. И плакала.
Не могла остановиться.
***
Прошёл час. Или два. Я не знала.
Собрала тетради в стопку. Отнесла на кухню. Положила на стол, на скатерть с вышитыми маками.
Налила чай. Руки всё ещё дрожали.
Я думала о матери.
Нина Сергеевна Соловьёва. Семьдесят два года. Бывший библиотекарь. Тихая женщина с прямой спиной и привычкой перебирать край скатерти, когда говорила о прошлом.
Теперь я понимала, почему она так делала.
Восемь лет. Родители на работе с утра до ночи. Детей во дворе нет – район новый, семьи только заселяются. В школе никто не хочет дружить – слишком тихая, слишком странная, слишком не такая.
И девочка придумывает себе подругу.
Это нормально. Дети часто придумывают воображаемых друзей. Психологи говорят, что это признак развитого воображения. Способ справиться с одиночеством.
Но обычно воображаемые друзья исчезают годам к десяти. Реальные отношения вытесняют придуманные.
У матери не было реальных отношений.
Она пронесла Таню через всю жизнь. Через школу, институт, замужество, рождение дочери, смерть мужа. Разговаривала с ней каждый день. Записывала эти разговоры в тетради. И никому никогда не говорила правду.
Даже мне.
«Таня живёт далеко». «Таня болеет». «Таня не любит фотографироваться».
Мать врала мне всю жизнь. Или – защищала свой секрет. Единственное, что было по-настоящему её.
Я взяла последнюю тетрадь. Открыла на странице с прощанием.
«Таня, я ухожу. Спасибо, что была рядом».
Рядом.
Таня всегда была рядом. В голове матери. В её мыслях, в её решениях, в её жизни.
Я хотела найти Таню, чтобы сообщить о смерти.
Сообщать некому.
Таня умерла вместе с матерью. В тот же день, в тот же час. Потому что существовала только в ней.
***
Я сидела до ночи.
Перечитывала тетради. Не все – шестьдесят четыре года невозможно прочесть за один вечер. Но некоторые записи. Детские, юношеские, взрослые.
Мать никогда не была одинока.
Я думала так всю жизнь. Смотрела на неё с жалостью. Тихая женщина без друзей, без хобби, без яркой жизни. Сидит дома, читает книги, разговаривает сама с собой.
Разговаривает сама с собой.
Теперь я понимала, с кем.
Мать не была одинока. У неё была Таня. Подруга, которая никогда не предаст, не уедет, не умрёт раньше. Которая всегда выслушает, поддержит, поймёт.
Идеальная подруга. Потому что придуманная.
Я закрыла тетрадь. Положила ладонь на страницу, где мать написала «Спасибо, Таня».
– Я бы хотела узнать тебя, – сказала вслух. – Ты была хорошей подругой. Лучшей, какая только может быть.
Тишина.
Конечно, тишина. Таня не могла ответить.
Но мне показалось, что в комнате стало теплее. Запах лаванды усилился. Маки на скатерти как будто стали ярче.
Глупость, конечно.
Я встала, выключила свет на кухне и пошла в спальню.
Тетради оставила на столе. Завтра решу, что с ними делать.
А пока – пусть лежат. Пусть Таня побудет здесь ещё немного. В доме, где прожила шестьдесят четыре года. Вместе с матерью, которая её придумала.
Вместе с матерью, которая благодаря ей не была одинока ни дня.