Фотографии вместо денег – это я запомнила навсегда.
Суббота, двенадцатое октября, обычный день. Я стояла в очереди в нашем дворовом магазине «Продукты», прижимая к груди пакет молока и батон, когда впереди что-то застопорилось. Лида за кассой замерла с протянутой рукой, а передо мной маячила сгорбленная спина в старом шерстяном жакете.
– Вот, возьмите, – голос был тихий, растерянный. – Здесь должно хватить.
Я привстала на цыпочки и увидела: на прилавке лежали не купюры, а фотографии. Чёрно-белые, с загнутыми уголками. На одной – молодой военный в форме, на другой – мужчина средних лет с усами, на третьей – девочка лет пяти с бантами.
– Варвара Петровна, – Лида говорила мягко, как с ребёнком, – это фотографии. Деньги нужны. Помните? Бумажки с цифрами.
Старушка смотрела на свои руки так, будто видела их впервые. Седые волосы собраны в жидкий пучок, из которого выбивались тонкие пряди. Глаза – выцветшие, голубые – смотрели куда-то сквозь Лиду, сквозь прилавок, сквозь стены.
– Деньги, – повторила она. – Да. Деньги.
Начала рыться в карманах жакета. Пальцы дрожали. Очередь за мной вздохнула – кто-то нетерпеливо, кто-то сочувственно.
– Я заплачу, – сказала я, протягивая Лиде пятьдесят рублей. – За хлеб.
Варвара Петровна обернулась. Худое лицо, глубокие морщины у рта, руки с выступающими венами. Она смотрела на меня долго, будто пыталась вспомнить.
– Спасибо, – прошептала наконец. – Вы очень добры.
Она взяла свой хлеб и пошла к выходу – медленно, неуверенно, одной рукой держась за полку с консервами.
– Из девятого подъезда, – Лида качнула головой, пробивая мои покупки. – Одна живёт. Муж пять лет как умер, внучка в Питер уехала. Совсем плохая стала, путает всё. Раньше хоть разговаривала нормально, а теперь вон – фотографиями платит.
Я молча кивнула, забрала сдачу. Но вместо того чтобы пойти домой, вышла на улицу и огляделась.
Варвара Петровна стояла у подъезда, прижимая хлеб к груди. Стояла и смотрела на дверь так, будто не понимала, что с ней делать.
***
– Давайте я вас провожу.
Она вздрогнула, обернулась. В глазах мелькнуло что-то – не страх, скорее удивление.
– Провожу? – переспросила она. – Куда?
– Домой. Вы ведь здесь живёте?
Она посмотрела на дверь подъезда, потом на меня, потом снова на дверь.
– Да, – сказала неуверенно. – Кажется, да.
Мы вошли в подъезд. Пахло сыростью и кошками. Я не знала, на каком этаже она живёт, но Варвара Петровна, уверенно или по привычке, начала подниматься на третий.
Квартира сорок семь. Она достала ключи и долго смотрела на них, перебирая связку.
– Этот, – я мягко указала на самый большой ключ. – Попробуйте этот.
Подошёл. Дверь открылась, и на меня пахнуло чем-то затхлым – старыми вещами, пылью, одиночеством. Но квартира была чистой. Видно, что когда-то здесь жили хорошо: хрустальная люстра, ковёр на стене, сервант с фарфоровой посудой.
– Зайдите, – сказала Варвара Петровна. – Чаю попьём. Вы ведь добрая.
Я должна была отказаться. Дома ждали Даша и Рита, обед не готов, стирка не развешена. Но что-то в её голосе – тихое, почти детское – не дало уйти.
– Ненадолго.
Кухня оказалась маленькой, с окном во двор. На подоконнике – горшок с засохшей геранью. На стене – три фотографии. Тот самый военный, тот самый мужчина с усами, и ещё одна женщина – молодая Варвара Петровна, судя по глазам.
– Это Коленька, – она проследила мой взгляд. – Сын. В Афганистане погиб, в восемьдесят пятом. Ему двадцать было.
Я молча кивнула. Что тут скажешь?
– А это Гриша, муж. Пять лет уже как ушёл. Сердце.
Она поставила чайник на плиту, и руки её двигались уверенно – видимо, это она помнила хорошо. Достала из серванта две фарфоровые чашки с золотой каймой. Красивые, старинные.
Мы пили чай из фарфоровых чашек, и Варвара Петровна рассказывала. Про мужа, который работал инженером на заводе. Про сына, который хотел стать лётчиком. Про внучку, которая приезжала каждое лето, а потом всё реже, а потом совсем перестала.
– Вы знаете, – сказала она вдруг, глядя в окно, – иногда я просыпаюсь и не понимаю, где я. И какой год. Думаю – сейчас Коленька придёт из школы, а Гриша с работы. А потом вспоминаю.
Она замолчала. Я смотрела на её руки – тонкие, в старческих пятнах – и чувствовала, как в груди становится тесно.
– Это пройдёт, – сказала я, хотя знала, что вру.
– Нет, – она покачала головой и улыбнулась. – Не пройдёт. Но спасибо, что так говорите.
***
Домой я вернулась через два часа. Даша встретила меня скрещёнными на груди руками и колючим взглядом.
– Мам, ты где была? Рита есть хочет.
– Сейчас приготовлю.
Я поставила пакет на стол и начала доставать продукты. Руки двигались автоматически, а мысли были там – в квартире с фарфоровыми чашками и траурными рамками.
– Мам, ты чего? – Даша подошла ближе. – Ты какая-то странная.
– Встретила бабушку одну. Из девятого подъезда. Она совсем одна живёт.
– И что?
Я посмотрела на дочь. Тринадцать лет, тонкие светлые волосы до плеч, уже почти взрослая. После развода с Сергеем в марте она стала резче, колючее. Будто защищается от всего мира.
– Ничего. Просто грустно стало.
Рита выбежала из комнаты – восемь лет, две косички с разноцветными резинками, веснушки на носу.
– Мама, мама! Смотри, что я нарисовала!
Она протянула мне листок. Дом, три человечка – один большой, два поменьше. Все держатся за руки.
– Это мы, – сказала Рита. – Ты, Даша и я. Видишь? Наша семья.
Я присела, обняла её.
– Вижу, солнышко. Красивая семья.
Но в голове стояло другое: пустая квартира, фарфоровые чашки на двоих, и женщина, которая каждое утро просыпается и не помнит, какой год.
***
Неделю я думала о Варваре Петровне. Каждый день, проходя мимо девятого подъезда, смотрела на окна третьего этажа. Свет горел – значит, жива.
В воскресенье, двадцатого октября, я не выдержала. Сказала девочкам, что скоро вернусь, и пошла проверить.
Она открыла не сразу. Долго возилась с замком, потом дверь приоткрылась на цепочку.
– Кто там?
– Это я, Марина. Мы с вами чай пили на той неделе. Помните?
Пауза. Те же голубые глаза – но смотрели на меня без узнавания.
– Чай?
– Да. Из красивых чашек. С золотой каймой.
Она моргнула. Один раз, другой. Потом медленно покачала головой.
– Я вас не знаю.
И закрыла дверь.
Я стояла на лестничной площадке и слушала, как стучит сердце. Неделя. Всего неделя – и она меня забыла. Как будто того чаепития не было. Как будто я приснилась.
Спустилась во двор, села на лавочку. Руки дрожали. Не от холода – от чего-то другого. От понимания, что это не просто «путает иногда». Это что-то страшнее.
Дома открыла ноутбук, начала искать. Деменция. Симптомы. Прогноз.
Через час я знала достаточно.
***
В пятницу, двадцать пятого октября, позвонила соседка с пятого этажа. Я её почти не знала – так, здоровались иногда.
– Марина? Это Тамара, из сорок второй. Ты ведь с той бабкой из девятого подъезда общалась?
– Да. А что случилось?
– Затопила она соседей. Кран открыла и забыла. Полквартиры залило. Сантехник говорит – ещё немного, и перекрытия бы пошли.
Я бросила трубку, накинула куртку.
– Мам, ты куда? – крикнула Даша вслед.
– Скоро вернусь!
Возле девятого подъезда толпился народ. Сантехник в синем комбинезоне, двое соседей снизу – мужчина и женщина с мокрыми пятнами на потолке своей жизни. Варвара Петровна стояла в стороне, прижавшись к стене, как провинившийся ребёнок.
– Её в интернат надо! – женщина из затопленной квартиры почти кричала. – Она же опасная! Сегодня вода, завтра газ!
– Простите, – шептала Варвара Петровна. – Простите. Я не помню. Я не хотела.
Глаза её бегали от одного лица к другому, не находя опоры. Она не понимала, что происходит. Не понимала, почему на неё кричат. Не понимала, где она.
Я подошла, взяла её за руку. Пальцы были ледяные.
– Всё хорошо, – сказала я. – Пойдёмте. Я вас отведу.
Она посмотрела на меня. И вдруг – узнала.
– Вы та добрая женщина, – прошептала она. – С чаем.
Я кивнула, хотя два дня назад она меня не вспомнила. Деменция – странная болезнь. Отнимает и возвращает, как море.
Отвела её в квартиру, усадила на диван. Сама пошла на кухню – вытереть воду.
– Спасибо, – сказала Варвара Петровна, когда я вернулась. – Спасибо вам.
***
Два дня я думала. Не спала почти – лежала, смотрела в потолок, считала трещины.
Варвара Петровна. Семьдесят восемь лет. Одна. С деменцией, которая прогрессирует. Внучка в Петербурге, которой некогда. Соседи, которые хотят сдать её в интернат.
Что мне до неё? У меня свои проблемы. Двое детей. После развода с Сергеем денег едва хватает. Сорок пять тысяч в месяц, из которых тридцать уходит на квартиру, школу, секции. А теперь ещё старуха?
Но закрывала глаза – и видела её. Как она стоит у подъезда с хлебом, не понимая, куда идти. Как перебирает ключи дрожащими пальцами.
В воскресенье вечером, двадцать седьмого октября, я позвала девочек на кухню.
– Нужно поговорить.
Даша сразу напряглась. Скрестила руки, сжала губы. После развода она на любой серьёзный разговор реагирует как на угрозу.
– Помните бабушку, про которую я рассказывала? Из девятого подъезда?
– Которая одна живёт? – Рита забралась на табуретку, болтая ногами.
– Да. Она очень больна. У неё деменция – это когда человек забывает всё. Имена, лица, как пользоваться вещами. Она не может жить одна.
– И что? – Даша смотрела настороженно.
Я вдохнула. Выдохнула.
– Я думаю оформить опекунство. Забрать её к нам.
Тишина. Даша открыла рот, закрыла. Открыла снова.
– Ты шутишь?
– Нет.
– Мам, ты с ума сошла? У нас три комнаты! У нас денег нет! У нас... у нас...
– У нас места хватит, – сказала я. – Она будет жить в маленькой комнате.
– Это МОЯ комната!
– Даша...
– Нет! – она вскочила. – Это нечестно! Мы её даже не знаем! Она нам никто! Почему мы должны...
– Потому что она одна, – сказала Рита.
Мы обе замолчали, повернулись к ней. Восемь лет, косички, веснушки. Она смотрела на нас серьёзно, без улыбки.
– Бабушка одна. И ей плохо. И никто не хочет помочь. А мы можем.
– Рита, ты не понимаешь, – начала Даша.
– Понимаю. Нельзя бросать людей. Ты же сама говорила, когда папа ушёл, – что бросать нечестно.
Даша осеклась. Я видела, как что-то в её лице дрогнуло. Как слова младшей сестры попали туда, куда мои не могли достать.
– Это будет трудно, – сказала я. – Очень. Она будет всё забывать. Может вставать ночью, путать нас, плакать. Это не весёлая бабушка из сказки. Это больной человек, которому нужна помощь.
– И ты хочешь это на себя взять? – Даша смотрела на меня. – После всего, что было?
– Хочу. Потому что если не я – то никто.
Она отвернулась. Долго молчала, глядя в окно.
– Делай как знаешь, – сказала наконец. – Всё равно ты уже решила.
И ушла в свою комнату.
Рита подошла, обняла меня за ногу.
– Мам, а бабушка будет нам рисовать картинки?
Я погладила её по голове.
– Не знаю, солнышко. Может быть.
***
В понедельник, двадцать восьмого октября, я встретилась с Наташей – подругой ещё с детства, теперь врач в районной поликлинике.
– Опекунство? Над чужим человеком? – она смотрела на меня как на сумасшедшую. – Марин, ты понимаешь, во что ввязываешься?
– Понимаю.
– Нет, не понимаешь. Деменция – это не насморк. Это будет только хуже. Она будет забывать, как есть. Как ходить в туалет. Будет звать тебя чужими именами. Будет кричать по ночам.
– Я знаю.
Наташа вздохнула.
– И всё равно хочешь?
– А какой у неё выбор? Интернат, где она умрёт через полгода от тоски? Или квартира, где однажды забудет выключить газ?
Наташа долго молчала. Потом достала блокнот.
– Ладно. Вот что тебе нужно. И терпение. Много терпения.
Я записала всё.
– Спасибо.
– Марин, – она поймала меня за руку. – Я не буду отговаривать. Но... зачем тебе это? Правда?
Я думала над ответом. Долго думала.
– Помнишь, как мы в детстве играли в семью? Ты всегда хотела быть мамой, а я – бабушкой. Ты смеялась, говорила, что это странно.
– Помню.
– Я тогда не могла объяснить. А сейчас могу. Семья – это не только те, кого рожаешь. Это те, о ком заботишься. Варвара Петровна – она ничья. А так быть не должно. Человек не может быть ничьим.
Наташа смотрела на меня долго. Потом кивнула.
– Ладно. Давай свои документы. Попробую ускорить.
***
Два месяца.
Ноябрь и декабрь две тысячи двадцать третьего года превратились в бесконечный бег по инстанциям. Справки, комиссии, очереди. Я брала отгулы, отпрашивалась с работы, оставляла девочек одних.
Даша молчала. Не помогала, но и не мешала. Просто смотрела, как я возвращаюсь вечерами, вымотанная, со стопками бумаг.
Рита каждый день спрашивала:
– Мам, а когда бабушка приедет?
– Скоро, солнышко. Скоро.
Варвара Петровна за эти два месяца стала хуже. Я заходила к ней через день, приносила еду, проверяла, выключена ли плита. Иногда она меня узнавала, иногда нет. Иногда называла Леной, иногда мамой, иногда просто «доброй женщиной».
Однажды нашла её в коридоре. Она стояла в ночной рубашке и тапочках, хотя на улице был декабрь.
– Варвара Петровна, куда вы?
– На работу, – сказала она. – Опаздываю.
Отвела обратно в квартиру. Напоила чаем. Села рядом, держа её за руку.
– Скоро вы переедете ко мне, – сказала я. – Будем жить вместе.
Она посмотрела на меня. В глазах – на секунду – мелькнуло понимание.
– Правда?
– Правда.
– А я не буду мешать?
– Не будете.
Она улыбнулась. Тихо, почти незаметно.
– Спасибо, – прошептала. – Спасибо вам.
***
Двадцать первого декабря, в субботу, мы перевезли Варвару Петровну.
Вещей у неё оказалось немного. Чемодан с одеждой. Коробка с фотографиями. Те самые фарфоровые чашки с золотой каймой. И маленькая икона, которая висела у неё над кроватью.
Маленькую комнату мы подготовили заранее. Рита помогала – вешала занавески, раскладывала вещи. Даша держалась в стороне, но всё-таки помогла собрать кровать.
Варвара Петровна вошла в квартиру и остановилась на пороге. Оглядела прихожую, кухню, комнаты.
– Уютно, – сказала она. – Как дома.
Рита подбежала к ней, взяла за руку.
– Я Рита. Мне восемь лет. Я буду рисовать вам картинки!
Варвара Петровна посмотрела на неё сверху вниз. Что-то в её лице дрогнуло – почти материнское.
– Какая хорошая девочка, – прошептала она. – Какая хорошая.
Даша стояла в дверях своей комнаты – теперь уже бывшей. Мы поставили ей кровать в большой комнате, рядом с Ритой. Она смотрела на Варвару Петровну без злости – скорее с опаской.
– Привет, – сказала наконец. – Я Даша.
– Даша, – Варвара Петровна кивнула. – Красивое имя.
И вдруг добавила:
– У меня могла бы быть внучка. Вроде тебя.
Даша моргнула. Отвернулась.
– Я пойду уроки делать, – сказала она и скрылась за дверью.
Я показала Варваре Петровне её комнату. Помогла разложить вещи. Повесила икону над кроватью.
– Если что-то нужно – зовите. Я рядом.
Она села на кровать, провела рукой по покрывалу.
– Мягкое, – сказала она. – Тёплое.
Потом посмотрела на меня.
– Я буду стараться не мешать.
– Вы не мешаете, – ответила я. – Вы теперь с нами.
***
Первые недели прошли почти спокойно. Варвара Петровна много спала, ела, что давали, смотрела телевизор, хотя вряд ли понимала, что там показывают. Иногда выходила на кухню, садилась у окна и часами смотрела во двор.
Рита приносила ей рисунки каждый день. Цветы, солнце, домики.
– Это вам, бабушка Варя!
Варвара Петровна брала листок, долго рассматривала.
– Красиво, – говорила она. – Очень красиво.
И улыбалась.
Даша держалась на расстоянии. Здоровалась утром, желала спокойной ночи вечером. Но я видела, как она иногда смотрит – украдкой, из-за двери. Смотрит на то, как Варвара Петровна перебирает свои фотографии. Как говорит с портретами сына и мужа.
А потом начались ночи.
Те самые, после которых я поняла: одно дело – решиться помочь. И совсем другое – не сломаться, когда помощь превращается в испытание.
Продолжение следует...
Подпишитесь на канал, чтобы не пропустить финал этой истории – лента Дзена непредсказуема.