Рассказ «Сильная и лишняя»
Алена смотрела на экран телефона, чувствуя, как внутри все стягивается в тугой узел. На кухне свистел чайник — надсадно, на одной ноте, будто тоже требовал внимания, которого у нее не осталось даже на саму себя. Запах хлорки от вымытых полов смешивался с тяжелым, сладковатым ароматом лекарств, который за два года намертво въелся в шторы и обои материнской спальни. Быть «сильной и независимой» — это когда ты можешь сама передвинуть шкаф, но не можешь заставить брата купить матери пачку подгузников.
— Ты пойми, Ленка, у меня сделка горит! — голос Дениса в трубке был бодрым, как у тамады на дешевой свадьбе. — Я маму привезу через час. У нее там в квартире замок заело, да и вообще... я решил, что ей у тебя лучше будет. Ты же знаешь, как за ней ухаживать, руку набила. А мне надо пространство, ну, для бизнеса.
Алена прижала трубку к уху плечом, пытаясь трясущимися пальцами развязать узел на фартуке.
— Денис, какой бизнес? У мамы деменция прогрессирует, она вчера пыталась суп в стиральной машине сварить. Я работаю на полторы ставки, чтобы нам на сиделку хватало, пока я в офисе. Куда ты ее привезешь? В мою однушку?
— Ой, не начинай ныть, — Денис явно поморщился на том конце провода. — Мать — это святое. А ты у нас железная леди, разрулишь. Ты же всегда все разруливаешь. Ключи от ее квартиры я заберу, там пожить надо человеку одному... важному. Все, подъезжаю!
Связь оборвалась. Алена опустилась на табуретку. Ноги стали ватными, будто из них разом выкачали все кости. Она посмотрела на свои руки: кожа сухая, обветренная от постоянной стирки и дезинфекции, ногти обрезаны «под корень» — не до маникюров, когда ворочаешь неподвижное тело.
Через сорок минут в прихожей загремело. Денис ввалился в квартиру, сияя новой кожаной курткой, запах которой перебил даже мамины лекарства. За его спиной стояла мать — маленькая, ссутулившаяся, с потерянным взглядом. В руках она сжимала старую авоську с пожелтевшими газетами.
— Вот, принимай делегацию, — Денис небрежно бросил на пол два облезлых чемодана. — Я там вещи кое-какие собрал, остальное потом выкину.
— Что значит выкинешь? — Алена шагнула к нему, чувствуя, как в груди начинает клокотать горячая, липкая обида. — Ты зачем мать из дома сорвал? Ей врачи сказали — смена обстановки это удар!
Денис посмотрел на нее так, будто она была назойливой мухой. Улыбочка его стала кривой, неприятной.
— Лен, давай без драм. Квартира матери теперь под присмотром. Я ее сдал. Хорошим людям. Деньги нужны были вчера, иначе бы меня просто... — он неопределенно помахал рукой в воздухе. — Короче, разрули все сама. Ты же умная, ты придумаешь, куда кровать поставить. А мне пора.
Он развернулся на каблуках, пахнув на прощание дорогим парфюмом, купленным, скорее всего, на те самые «арендные» деньги. Дверь захлопнулась с таким грохотом, что мать вздрогнула и тихонько всхлипнула, прижимая авоську к груди.
Алена стояла в коридоре, глядя на закрытую дверь. В голове крутилась фраза Фоменко, которую она когда-то слышала: «С кем поведешься — так тебе и надо». Она сама приучила его к этому. Сама тянула, сама молчала, сама «разруливала».
Она подошла к матери, мягко взяла ее за локоть.
— Пойдем, мам. Пойдем на кухню.
— Леночка, а мы в гости? — тихо спросила мать, заглядывая ей в глаза с надеждой ребенка. — А когда домой? У меня там герань не полита...
Алена сглотнула комок. Дома больше не было. Был только этот коридор, заставленный чужими чемоданами, и впереди — долгая, беспросветная ночь. Она поняла: если сейчас она не сделает что-то по-настоящему жесткое, Денис просто скормит ее этой жизни по кусочкам.
***
Первая неделя «совместной жизни» превратила квартиру Алены в филиал дурдома. Мать, дезориентированная и напуганная, бродила по ночам, открывая все краны и пытаясь «уйти на работу» в одной ночной сорочке. Алена спала по три часа на кухонном уголке, потому что в комнате теперь царствовал мамин диван и горы коробок.
Денис не появлялся. На звонки отвечал короткими СМС: «Занят. Разруливай».
Алена стояла у окна, наблюдая, как на улице серый дождь смешивает в кашу опавшие листья. В руках она сжимала конверт, который утром выудила из почтового ящика — уведомление из службы судебных приставов на имя матери. Сердце ухнуло куда-то в район желудка.
— Мам, а где документы на твою квартиру? — Алена постаралась, чтобы голос не дрожал. — Те, синие, в папке с завязками?
Мать подняла на нее прозрачные, пустые глаза.
— Дениска взял. Сказал, надо в ЖЭК отнести, чтобы за свет не переплачивать. Он у нас такой заботливый, Лен... Весь в отца.
Алена почувствовала, как кончики пальцев леденеют. «Заботливый». Когда она доехала до материнской квартиры через весь город, ее ждал сюрприз. На двери сияла новая, массивная стальная накладка. Чужая.
Она колотила в дверь до тех пор, пока из соседней квартиры не высунулась бдительная соседка, баба Шура.
— Чего шумишь, милая? Нету там никого. Новые жильцы завтра заезжают. Молодая пара, говорят, купили через агентство.
— Как купили? — Алена прислонилась лбом к холодному косяку. — Она же на маму записана.
— Так Денис твой с ними ходил, все бумаги показывал. Сказал, мать в пансионат перевезли, деньги на лечение нужны. Хороший сын, все для семьи...
Алена не помнила, как дошла до остановки. В голове билась одна фраза из ее личного ада: «Хороший брат — это тот, кто продаст твою почку, чтобы купить тебе же красивый венок».
Денис соизволил приехать только вечером, когда Алена уже сидела в темноте, не зажигая свет. Он вошел, весело насвистывая, и даже попытался похлопать ее по плечу.
— Ленка, ты чего как привидение? Мать спит?
— Ты продал квартиру, Денис? — голос ее звучал глухо, как из бочки.
Денис на секунду замер, но тут же расплылся в наглой улыбке.
— Ой, ну узнала и узнала. Да, продал. И что? Мать все равно уже не соображает, ей без разницы, где доживать. А у меня долг был такой, что мне ноги бы переломали. Я нас всех спас, понимаешь? Ты же сильная, ты и так за ней присматриваешь, ну поживет она у тебя... Я тебе даже подкину на лекарства. Потом. С прибыли.
— Ты оставил мать бездомной, — Алена медленно встала. Внутри нее что-то окончательно треснуло. — Ты выманил у нее дарственную, пока она не понимала, что подписывает. Ты вор, Денис.
— Слышь, ты, святоша! — Денис сорвался на крик, и его лицо исказилось, став похожим на крысиную морду. — Разрули все сама! Иди в суд, жалуйся! Пока ты будешь по судам бегать, я уже все деньги в оборот пущу. Квартира моя по бумагам? Моя! Так что закрой рот и вари суп. Ты же это умеешь лучше всего.
Он швырнул на стол смятую пятитысячную купюру.
— На, купи ей каши. И себе валерьянки.
Алена смотрела на эту купюру. Это была цена ее жизни, ее труда и памяти их матери. Она поняла, что «разрулить сама» теперь означает только одно. Либо она похоронит себя вместе с матерью под этим гнетом, либо она сделает то, чего от «хорошей девочки» никто не ждет.
Она взяла телефон. Пальцы больше не дрожали. Она знала номер юриста, который занимался делами их фирмы.
— Алексей? Мне нужна консультация по оспариванию сделки с недвижимостью. Признание человека дееспособным задним числом. Да, случай тяжелый. Но я готова.
***
Алена стояла в коридоре суда, прижавшись затылком к холодной, выкрашенной масляной краской стене. Мимо пробегали люди в костюмах, хлопали двери, а она видела только щербинку на кафельном полу. Ей казалось, что она сама — как этот пол: по ней столько лет ходили в грязной обуви, что она привыкла быть просто фоном для чужих маршрутов.
Денис вылетел из зала заседаний пулей. Лицо его, обычно холеное и самоуверенное, сейчас пошло красными пятнами, как при диатезе.
— Ты что творишь, Ленка?! Ты хоть понимаешь, что ты сделала? — он почти визжал, размахивая какими-то бумагами. — Сделку приостановили! На квартиру арест! Покупатели подали на меня в суд за мошенничество! Мне завтра отдавать деньги, которых нет, ты понимаешь? Нету!
Алена медленно подняла голову. Взгляд ее был сухим и колючим, как прошлогодняя солома. Она не чувствовала жалости. Только странное, почти физическое облегчение, будто из рюкзака, который она тащила тридцать лет, наконец-то вынули пару кирпичей.
— Я просто «разрулила все сама», Денис, — тихо сказала она. — Как ты и просил. Провела экспертизу. Мама не понимала, что подписывает, когда ты подсовывал ей дарственную. Врачи подтвердили: на тот момент она уже путала день с ночью, а тебя — с покойным отцом. Сделка ничтожна. Квартира снова мамина.
— Да пошла ты! — Денис сорвался на хрип. — Какая квартира? Я там уже ремонт начал делать для тех людей! Я долгов набрал под этот ремонт! Ты брата родного под монастырь подводишь? Из-за вонючих квадратных метров?
— Нет, Денис. Из-за совести, которая у тебя, видимо, ушла в счет погашения кредита, — Алена сделала шаг к нему. — Мама завтра возвращается домой. Я нашла сиделку с проживанием. Деньги на нее я возьму из твоих «арендных», которые ты уже успел потратить — подам на алименты на содержание нетрудоспособного родителя. Будешь платить как миленький, официально.
Денис смотрел на нее, и в его глазах наконец-то промелькнул страх. Настоящий, животный страх паразита, у которого отобрали кормушку.
— У тебя сердца нет... — прошипел он. — Ты же сестра...
— Рожденный брать, давать не может, — процитировала она чью-то горькую шутку. — Это про тебя, Денис. Ступай. Тебе теперь много чего разруливать придется. Самому.
Она развернулась и пошла к выходу. Спина была прямой, а каблуки чеканили по кафелю ритм новой, непривычно пустой жизни.
Вечером Алена сидела на маминой кухне. Герань на подоконнике, которую она все-таки успела полить, благодарно расправила листья. Мать спала в соседней комнате, тихо посапывая. В квартире пахло не хлоркой, а свежезаваренным чаем с мятой.
Алена смотрела на свои руки. Они все еще были сухими, со стертыми ногтями. Но они больше не дрожали. Она понимала, что впереди — суды, крики брата, проклятия родственников, которые обязательно скажут, что она «поступила не по-людски». Но впервые за долгие годы ей было на это наплевать.
Она подошла к зеркалу в прихожей и долго всматривалась в свое отражение. Алена вдруг поняла: все это время она не «спасала семью», она просто кормила чудовище своим терпением. Денис стал таким не сам по себе — она вырастила его эгоизм своими вечными «я справлюсь».
Она поняла, что предала не брата, а ту маленькую девочку внутри себя, которой когда-то пообещали, что если быть хорошей и сильной, то все будет правильно. Оказалось, правильно — это когда ты защищаешь себя даже от тех, с кем у тебя одна кровь.