Вера вышла из метро и сразу пожалела, что не надела шапку. Январский ветер резанул по ушам. Она втянула голову в плечи и пошла быстрее.
До дома десять минут. Каждый день один и тот же маршрут.
Осталось двадцать три таких дня.
Мысль о сокращении сидела в голове, как заноза. Ей объявили перед Новым годом. Оптимизация. Реструктуризация. Красивые слова для простого «ты нам больше не нужна».
Вера дошла до подъезда. Поднялась на третий этаж, машинально проверила почтовый ящик.
Реклама стоматологии. Квитанция за электричество. И белый конверт.
Она вытащила его вместе с остальным, уже поднимаясь по ступенькам. И только у двери квартиры посмотрела на адрес.
Её адрес. Её имя. А в графе «отправитель» – тоже её имя.
Сорокина В.А. Сорокиной В.А.
Вера замерла с ключами в одной руке и конвертом в другой.
Перевернула конверт. Обычный белый, немного помятый. Марка погашена. Штамп нечёткий, но дата читается: год назад. Январь.
Кто-то разыгрывает? Странная шутка.
Но почерк на конверте – её собственный. Острые буквы с наклоном влево. Так она писала с пятого класса, когда учительница заставила переучиться на правую руку. Вера переучилась. Но наклон остался – влево, как будто буквы пытались убежать назад.
Она открыла дверь. Вошла. Бросила рекламу на тумбочку, квитанцию – туда же.
А конверт положила на кухонный стол.
Сняла пальто. Переобулась. Включила чайник. Всё медленно, по порядку. Как будто оттягивала момент.
Январское утро било в окно серым светом. Хотя какое утро – почти два часа дня. Она работала в первую смену, выходила из дома в шесть. К обеду день заканчивался – по ощущениям.
На улице дети возились на заснеженной площадке, их крики доносились сквозь стеклопакет. Кто-то строил снеговика. Обычная жизнь. Обычный январь.
Вера налила кипяток в кружку с отколотым краем и надписью «Ты справишься». Надпись наполовину стёрлась. Надо было выбросить кружку, но руки не доходили.
Она села за стол. Плечи сами поднялись к ушам – так бывало, когда накатывало. Тело помнило, даже если голова пыталась забыть.
«Опять ты», – сказал голос внутри.
Тот самый голос. Она научилась его узнавать. Научилась давать ему имя – «критик».
«Опять не справляешься, – продолжал голос. – Другие бы уже нашли работу. Тебе тридцать восемь. Ты одна. Ни мужа, ни детей. Что ты вообще сделала со своей жизнью?»
Вера потянулась к конверту. Пальцы слегка дрожали.
От холода, убедила она себя. На улице минус пятнадцать.
От холода.
***
Бумага внутри была сложена вчетверо. Плотная, писчая. Такую продают в канцелярских пачками по сто листов.
Вера развернула лист и увидела свой почерк.
«Привет из прошлого года.
Если ты читаешь это – значит, сервис сработал. Значит, прошёл год.
Ты попросила напомнить.
Сейчас, когда я это пишу – январь. Я сижу на кухне. За окном темно, хотя ещё только три часа дня. Дни слиплись в одну серую массу. Я не помню, какой сегодня день недели.
Меня уволили месяц назад. Я не выхожу из дома четвёртую неделю. Мама звонит каждый день, я говорю «всё нормально» и кладу трубку. Она не верит. Но что она может сделать?
Я нашла этот сервис случайно. «Письмо в будущее». Ты платишь, пишешь письмо, выбираешь дату – и тебе отправляют через год. Или через пять. Люди пишут себе на юбилеи, на годовщины.
А я пишу просто так. Потому что мне нужен якорь.
Вот что я хочу тебе сказать, Вера-из-будущего:
Ты справилась тогда. Справишься сейчас.
Я не знаю, как у тебя дела. Может, всё хорошо. Может, снова плохо. Это неважно.
Важно вот что: если я смогла написать это письмо – значит, я ещё здесь. Значит, выкарабкалась. Значит, ты – это я, которая выкарабкалась.
А если выкарабкалась один раз – выкарабкаешься снова.
Люби себя. Ты заслуживаешь.
Я знаю, что ты не веришь. Я сама не верю, когда пишу это. Голос внутри говорит, что я вру, что ничего я не заслуживаю. Но я всё равно напишу. Потому что, может быть, через год ты поверишь.
Там внизу – фото. Посмотри на меня и пойми, откуда ты пришла.
Вера (год назад)»
Вера опустила письмо. Руки больше не дрожали – они просто лежали на столе, будто чужие.
Она смотрела на свой почерк и не могла вспомнить, как писала это.
Но помнила всё остальное.
***
Тот январь был чёрным.
Не метафорически – буквально. Она просыпалась в темноте и засыпала в темноте. Зимнее солнце появлялось на пару часов, но Вера не видела его из-за штор. Она перестала их открывать на второй неделе.
Увольнение случилось в декабре. Корпоративная реструктуризация. Вера отработала в компании семь лет. Начинала секретарём, доросла до менеджера по закупкам. Думала – это её место.
Оказалось – её место может исчезнуть за один разговор с директором.
Первые две недели она рассылала резюме. Ходила на собеседования. Улыбалась, рассказывала о своём опыте.
Ей обещали перезвонить. Не перезванивали.
К концу декабря она перестала откликаться. К середине января – перестала вставать с дивана.
Голос внутри стал громче. Он говорил ей правду – ту, которую она и сама знала. «Тебе тридцать семь. Ты одна. У тебя нет мужа, нет детей, нет накоплений. Ты провалила всё, что могла провалить. Другие в твоём возрасте уже директора. Или матери троих детей. А ты – ничего».
Вера слушала его. Соглашалась. Он ведь говорил правду.
Мама приезжала на третьей неделе. Привезла пирогов с капустой и банку витаминов. Стояла в коридоре, смотрела на дочь – на немытые волосы, на халат, который Вера не снимала третий день.
– Верочка, – сказала мама тихо. – Надо выходить. Нельзя сидеть в четырёх стенах.
Вера кивала. Брала пироги. Провожала до лифта. Говорила «спасибо».
Потом возвращалась в комнату и ложилась.
На четвёртой неделе она случайно открыла почту. Хотела удалить спам. И увидела письмо с темой «Напиши себе в будущее».
Она кликнула – сама не зная зачем.
Сервис был простой. Пишешь текст, прикрепляешь файлы, выбираешь дату, платишь триста рублей. Они отправляют твоё письмо обычной почтой – через год, через пять, через десять.
Вера не знала, зачем это делает. Наверное, чтобы сделать хоть что-то. Хоть какое-то действие, которое принадлежит ей, а не голосу внутри. Он всё время говорил «не делай, не пробуй». А она взяла – и сделала.
Маленький бунт.
Она села за стол. Включила настольную лампу – единственный свет в квартире. Достала бумагу и ручку.
Писала долго. Зачёркивала, начинала заново. Сначала про увольнение. Потом про себя. Про голос внутри.
А потом подумала: кому это всё?
Себе. В будущее.
И переписала. Коротко, по делу. Без жалоб. Просто – напоминание.
Закончив, достала телефон и сделала селфи.
На экране появилось лицо. Её лицо. Серая кожа под глазами. Волосы, которые она не мыла три дня. Губы, сжатые в тонкую линию.
Она смотрела на это лицо и не узнавала себя.
И заплакала.
Не от жалости. От злости. На себя, на голос, на всё.
Голос тут же вмешался: «Видишь? Даже плакать нормально не можешь».
Но Вера его перебила. Впервые за месяц.
– Заткнись, – сказала она вслух.
Критик замолчал.
Вера распечатала фото на старом принтере. На обратной стороне написала: «Ты стала сильнее. Посмотри на меня – и увидишь, откуда пришла».
Вложила в конверт. Заплатила за отправку через год.
И забыла.
Потому что через неделю позвонила мама и сказала, что упала. Сломала руку. Нужна помощь.
Вера собралась за двадцать минут. Вызвала такси. Поехала к маме через весь город.
И пока ехала – думала: я вышла из дома. Я делаю что-то.
Это был первый шаг.
Потом были другие. Медленные, трудные. Уход за мамой, пока срастался перелом. Возвращение к резюме. Собеседование в марте – и, наконец, «мы вас берём».
К весне она выкарабкалась. Не до конца – голос никуда не делся. Но достаточно, чтобы жить.
А про письмо – забыла. Оно выпало из памяти вместе с тем чёрным январём.
До сегодняшнего дня.
***
Вера взяла конверт и заглянула внутрь. Фото было там – сложенное пополам, глянцевое.
Она достала его. Развернула.
На неё смотрела женщина с серым лицом. Глаза запавшие, взгляд пустой. Волосы собраны кое-как, прядь прилипла ко лбу. На заднем плане – стена с обоями.
Обои. Вера присмотрелась. Бежевые, выцветшие. Те самые, которые висели в квартире двадцать лет.
Она переклеила их прошлой весной. Сама.
Обоев с фото больше нет. Содрала, выбросила, заменила.
Как много всего изменилось за год.
Вера перевернула фото. Прочитала надпись.
«Ты стала сильнее. Посмотри на меня – и увидишь, откуда пришла».
Она встала из-за стола. Прошла в коридор. Открыла дверцу шкафа с зеркалом на внутренней стороне.
Смотрела.
На неё смотрела женщина тридцати восьми лет. Волосы каштановые, чистые, собраны в низкий хвост. Плечи приподняты – но не так сильно, как раньше. Под глазами круги – но от недосыпа. Не от чёрной пустоты внутри.
Она жива. Она стоит. Она дышит.
Вера поднесла фото к зеркалу. Положила рядом с отражением.
Год назад – серое лицо. Сейчас – обычное.
Год назад – немытые волосы. Сейчас – чистые.
Год назад – старые обои за спиной. Сейчас – новые.
Год назад она не выходила из дома неделями. Сейчас – ходит на работу каждый день. Да, на работу, которую скоро потеряет. Но ходит. Встаёт в пять тридцать. Ездит в метро. Разговаривает с людьми.
Живёт.
Голос внутри завозился. Попытался сказать что-то привычное. Про то, что всё равно ничего не получится. Что она опять в той же точке.
Но Вера его перебила.
– Нет, – сказала она вслух. Её голос показался странным в тишине квартиры. – Не в той же точке.
Она посмотрела на фото.
Вот откуда она пришла. Вот кем была год назад.
А вот кем стала.
***
Телефон лежал на тумбочке. Вера взяла его, нашла в контактах «Мама» и нажала вызов.
Гудки. Раз, два, три.
– Верочка? – голос мамы, низкий, с хрипотцой. – Что-то случилось?
Вера чуть не рассмеялась. Она всегда так начинала. Как будто дочь может позвонить только при катастрофе.
– Нет, мам. Просто хотела сказать.
– Что сказать?
– Спасибо, что приезжала тогда. В тот январь.
Пауза. Долгая.
– Верочка... ты о чём?
– Ты привозила пироги. И витамины. Я тебя почти не слушала. Но ты приехала.
Ещё пауза. А потом мамин голос стал мягче.
– Ты вспомнила.
– Вспомнила.
– Я тогда так боялась за тебя, – сказала мама тихо. – Ты была как не своя. Открыла дверь – а глаза пустые. Отвечаешь одним словом. Я хотела остаться, но ты не пустила. Поехала домой и всю ночь не спала. Думала – звонить в скорую? Приезжать утром?
Она не знала этого. Не знала, что мама не спала.
– Я не могла тогда, – сказала она. – Не могла впустить. Никого.
– Знаю, – ответила мама. – Потом читала про это. Про депрессию. Как люди закрываются. Как им кажется, что они обуза.
– Ты читала?
– А что мне было делать? Хотя бы понять хотела.
Вера открыла глаза. Посмотрела на своё отражение в зеркале шкафа – телефон у уха, плечи опущены. Когда они опустились? Она не заметила.
– Но ты выкарабкалась, – продолжала мама. – Сама. Весной позвонила – голос уже живой. Не как робот. Я так обрадовалась, что плакала потом полчаса.
– Мам...
– А потом работу нашла. Квартиру отремонтировала. Приезжала летом на дачу. Ты смеялась. Я смотрела и думала: моя Вера вернулась.
Вера молчала. Горло перехватило.
– Ты же всё сделала сама, Верочка. Я только пироги привозила. И звонила каждый день, хотя ты трубку не брала.
– Ты звонила каждый день?
– Каждый. Иногда по два раза. Ты не отвечала, но мне было важно. Чтобы ты знала – я тут.
По щеке скатилась слеза. Вера смахнула её ладонью.
– Меня опять сокращают, мам. Через месяц.
Тишина. Потом мамин вздох – задумчивый.
– И как ты?
Вера подумала.
Страшно. Да. Непонятно, что делать. Голос внутри готов снова орать про неудачницу.
Но она не там, где была год назад. Не в той яме.
– Справлюсь, – сказала Вера.
И поняла, что верит в это. Не голосу верит – себе.
– Конечно справишься, – сказала мама. – Ты уже один раз справилась. Значит, и второй сможешь.
– Спасибо, мам.
– За что? Я ничего не сделала.
– Сделала. Больше, чем думаешь.
Пауза. Мама шмыгнула носом.
– Ты позвони, если что. Пирогов напеку. И витамины куплю.
Вера улыбнулась.
– Куплю сама. Витамины.
– Пироги хотя бы возьмёшь?
– Возьму.
– Позвонишь?
– Позвоню. Обещаю.
Она нажала отбой. Постояла минуту, глядя на отражение.
Плечи опущены. Глаза мокрые. Но в груди легче. Как будто камень стал чуть меньше.
***
Вера вернулась на кухню. Чай остыл. Она вылила его, налила свежий.
Обхватила кружку ладонями – ту самую, с отколотым краем и надписью «Ты справишься». Надпись наполовину стёрлась, но ещё читалась.
Письмо лежало на столе. Фото – рядом.
Вера думала о том, какой была год назад. Сидела на этом же месте. Смотрела на этот же потолок. Ничего не хотела. Ничего не могла.
А потом написала письмо. Самой себе. Как будто знала, что понадобится.
Голос внутри снова попробовал вмешаться.
«Это ничего не значит. Ты опять потеряешь работу. Ничего не изменилось».
Вера посмотрела на фото. На серое лицо. На пустые глаза.
– Изменилось, – сказала она.
И голос замолчал.
Не исчез. Она знала – он вернётся. Завтра, через неделю. Когда закончится работа. Когда деньги станут заканчиваться.
Он вернётся. Он всегда возвращается.
Но сейчас – замолчал. И этого достаточно.
За окном дети возились на площадке. Кто-то плакал. Кто-то смеялся. Обычные звуки обычного дня.
Серый январский свет заливал кухню. Всё было так же, как два часа назад.
И всё было иначе.
Вера сделала глоток чая. Отставила кружку. Посмотрела на неё – кружка как кружка. Трещинка на боку. Скол на краю. Надпись полустёртая. Неидеальная.
Как она сама.
Но работает. Держит чай. Греет руки.
Как она сама.
Вера взяла письмо, аккуратно сложила. Положила фото сверху. Встала.
В коридоре, в комоде – жестяная коробка с рисунком снегирей. Там важные бумаги. Паспорт, диплом, трудовая.
Вера открыла коробку. Положила туда письмо и фото.
Закрыла.
Это было не выбрасывание. И не фетиш – она не собиралась перечитывать каждый день.
Просто убрала. На место. Как часть своей истории.
Потом вернулась на кухню.
Достала ноутбук. Открыла браузер. Набрала адрес сайта для поиска работы.
Плечи расправлены. Свет в окне казался мягче.
Год назад она не смогла бы этого сделать. Лежала на диване и смотрела в стену.
А сейчас – сидит за столом. С чаем. С ноутбуком.
Ищет работу.
Живёт.
Она поставила курсор в строку поиска.
И начала печатать.