Обратный путь в Лондон был отмечен не скоростью, а выносливостью. Они двигались как тени — быстро, стараясь не оставлять следов, используя лесные тропы и высохшие русла ручьев. Каждую ночь Оливер и Барт сменяли друг друга на страже, а усталость накапливалась, тяжелая и липкая, как дорожная грязь.
Уолтер, благодаря монастырским бальзамам и крепкому сложению, начал поправляться, хотя о полноценной боевой силе не было и речи. Сэр Уильям, изгнав яд из организма, сменил дрожь страха на дрожь нетерпения. Он то и дело прижимал к груди кожаную сумку со свитками, словно она была его щитом и смыслом существования. Джаспер же молчал, сжавшись в седле, и его молчание было красноречивее любых оправданий.
На четвертый день, когда до Лондона оставалось меньше дня пути, они наткнулись на следы. Не разбойников — следы аккуратного военного лагеря: примятую траву на месте палаток, обугленные камни костровища, обломок ремня со следами качественной выделки. Лагерь был покинут не более суток назад, и судя по количеству костров, отряд был немаленьким — человек двадцать, не меньше.
— Королевские войска? — хрипло спросил Барт, осматривая местность.
— Слишком аккуратно для ополчения, слишком много для обычного эскорта, — пробормотал Оливер, поднимая обломок ремня. На изнанке кожи едва виднелось клеймо — стилизованный сокол. Не герб Деверо. Другой. Чей? Мысль работала медленно, отягощенная недосыпом. Сокол… Где он видел этот символ? На ливреях. Ливреях слуг одного из могущественных баронов, чье имя постоянно звучало в придворных сплетнях, но кто до сих пор оставался в тени… Лорда Гастингса? Или Стаффорда? Игра усложнялась. Противостоял им не один Деверо, а, возможно, целая коалиция недовольных, для которых эти документы были ключом к чему-то большему, чем несколько поместий.
— Меняем маршрут, — приказал Оливер. — Уходим еще дальше на восток, к самой Темзе. Будем пробираться вдоль берега.
Последние мили стали самыми тяжелыми. Лондон был уже близок, его смрадный запах смешивался с запахом речных испарений, но каждый шаг давался с трудом. Наконец, вечером пятого дня, грязные, истощенные, с горящими глазами, они увидели вдалеке зубцы городской стены и знакомый силуэт Тауэра.
Они въехали в город через Олдгейт уже в сумерках, привлекая недоуменные и брезгливые взгляды горожан. Вид у них был подобающий не королевским гонцам, а беглецам с поля боя. Оливер приказал Барту отвести Уолтера и Джаспера в дом Уорика, а сам, вместе с едва державшимся в седле сэром Уильямом, направился прямиком к Тауэру — цитадели и главной тюрьме королевства, где сейчас располагалась резиденция лорда-канцлера.
Их остановили у ворот. Часовые, узнав сэра Уильяма, пропустили их, но смотрели на Оливера с откровенным подозрением. Внутри крепости царила мрачная, напряженная атмосфера. Солдаты в ливреях разных баронов сновали по двору, их тихие переговоры обрывались при приближении посторонних.
Лорд-канцлер, Джон Рассел, оказался сухопарым, пожилым человеком с умными, усталыми глазами юриста. Он принял их в своем каземате-кабинете, заваленном кипами бумаг.
— Сэр Уильям, — кивнул он, не показывая ни радости, ни удивления. — Вижу, поручение выполнено. Хотя и с издержками.
— Издержками, милорд, — голос Кейси дрожал от усталости и торжества, — которые включают две попытки убийства, предательство в лоне церкви и следы крупного военного отряда, поджидавшего нас в день пути от Лондона.
Он почтительно положил на стол кожаный футляр.
Рассел неторопливо развязал шнурки, извлек один из свитков, бегло просмотрел его. Его лицо оставалось непроницаемым.
— Деверо будет недоволен, — произнес он наконец. — И его союзники тоже. Хорошо. Очень хорошо. — Он поднял взгляд на Оливера. — Вы — Сент-Клер. Тот, кого Уорик продвигает. Граф сообщал, что вы надежны. Похоже, он не преувеличивал. Сколько людей вы потеряли?
— Ни одного, милорд. Но один тяжело ранен.
— Удивительно, — заметил канцлер без тени удивления. — В нынешние времена это можно считать чудом. Свитки будут изучены. Их содержание… скорректирует некоторые земельные споры в пользу короны. Ваша служба будет отмечена. Королева уже осведомлена о вашем возвращении.
В его тоне было что-то, заставившее Оливера насторожиться. Отмечена — но кем? Короной? Или это сделает его еще более заметной мишенью?
— А что с отрядом у городских стен, милорд? — спросил Оливер напрямую. — Со знаком сокола?
Рассел отложил перо.
— Войска разных лордов сейчас стягиваются к столице, Сент-Клер. По разным причинам и под разными предлогами. Одни для защиты короля, другие… для защиты своих интересов. Сокол — это герб виконта Бомонта. Он родственник Деверо по женской линии. Ваша догадливость делает вам честь. Теперь вы понимаете, в какие воды вошли. Глубже, чем рассчитывали?
— Я начинаю понимать, милорд.
— Тогда понимайте дальше. Отдыхайте. Но будьте начеку. Граф Уорик желает вас видеть завтра утром. И, Сент-Клер… — канцлер на мгновение запнулся. — Будьте осторожны с подарками, которые находят вас в дороге. Иногда их дарят не для того, чтобы ими пользовались, а чтобы по ним опознали.
Легкая дрожь пробежала по спине Оливера. Канцлер знал о кинжале. Значит, знали многие.
Выйдя из Тауэра в наступающую лондонскую ночь, Оливер вдохнул воздух, пропитанный запахом дыма, нечистот и чего-то еще — тревоги, витавшей над городом. Он выполнил приказ. Доставил документы. Но чувствовал он себя не победителем, а человеком, который, потушив один пожар, увидел на горизонте зарево десятка других.
Лондон, приветствовавший его мрачными стенами и настороженными взглядами, уже не был просто местом службы. Это была гигантская ловушка, шахматная доска, где только что сделанный им ход вызвал далеко идущие последствия. Завтра ему предстояло встретиться с Уориком — человеком, который втянул его в эту игру. И, возможно, узнать, какую роль ему предстоит играть дальше. А еще он думал о Изабелле. О том, что сказала бы она, увидев его сейчас — живого, но несущего на себе невидимые шрамы от битв, которые велись не за славу, а за пергамент и влияние. Он направился к дому Уорика, и каждый его шаг по булыжникам мостовой отдавался в усталой голове одним и тем же вопросом: что теперь? Ответа не было. Была только дорога, приведшая его сюда, и тишина, густеющая в переулках, где в любой тени мог скрываться человек со знаком сокола на груди и кинжалом в руке.