Первая ночь в старом флигеле не принесла покоя. Она принесла только холодную сырость, упрямую, как затаённая обида.
Влага тянулась из щелей разбухших рам, сползала по каменным стенам, облитым дешёвой побелкой, и незаметно вползала под кожу, как будто старалась растворить Бихтер в этом затхлом воздухе и стереть память о прошлой жизни.
Шум моря сюда не добирался. Массивные стены, сложенные ещё при дедушке Аднана для прислуги, надёжно глушили величественный гул Босфора. В ответ флигель наполняли только назойливый писк комаров да тревожное шуршание под полом, словно сам дом перешёптывался о её позоре.
Она лежала на узкой жёсткой кушетке, закутавшись в колючий шерстяной плед, пахнущий нафталином и старым, выветренным потом. Тело ныло от усталости, но глаза оставались сухими и открытыми. Слёзы остались там, наверху, в спальне с шелковыми простынями и дорогими ароматами. Там же остались и остатки её достоинства.
На шатком табурете у изголовья тускло отливал ржавчиной тяжёлый ключ. Скромный «подарок» Нихаль. Маленький символ её нового места в этом доме — на самом дне цепочки.
Не умрёшь, — губы шевелились в темноте беззвучно, пальцы сжимали край пледа до боли. Не дашь им этого удовольствия. Станешь этой самой сыростью, от которой трескается краска и гниёт камень. Плесенью, что медленно съедает фундамент.
Утро вползло в комнату грязно-серым светом, пробившимся сквозь крохотное окно под потолком, больше похожее на бойницу. Бихтер с усилием поднялась на локтях. Казалось, за ночь чужое тело подменили на старое и ломкое: ныли суставы, тянуло спину, виски стягивало тугой лентой.
Она поднялась и подошла к единственному зеркалу. Мутному, с пятнами и ржавыми подтёками, прибитому к дверце шкафа.
Из глубины стекла на неё смотрела незнакомка, будто вымытая дождём. Кожа стала сероватой, под глазами легли тяжёлые фиолетовые тени словно следы чужих ударов. Но главное изменилось не в лице.
Взгляд.
Вчера в нём металась загнанная в угол зверушка. Сегодня там застыла глухая, ровная пустота. Такой ледяной вакуум, в котором можно утопить любой крик, и собственный, и чужой.
Дверь не постучали, её просто толкнули. Замок, о котором с такой издёвкой говорила Нихаль, действительно был почти для вида.
На пороге появилась Катя. На руках аккуратная стопка одежды, в другой кувшин с водой. Лицо, которое раньше легко складывалось в услужливую улыбку, превратилось в неподвижную маску. Прислуга первой чувствует, когда в доме меняются ветры, и первой начинает клевать того, кто упал.
– Господин Аднан распорядился передать вам это, – она бросила одежду на кушетку так, как бросают тряпки. – Сказал, что ваши платья не подходят для работы в саду и с документами. Это… более практично.
Бихтер приблизилась к кровати. Сверху лежало простое серое платье из плотного хлопка. Без выреза и кружева, с длинными рукавами, прикрывающими запястья. Форменная серая тень. Ни намёка на женственность, только удобство и скромность. Одежда, которая делает человека невидимкой.
– Передай господину Аднану мою благодарность, – голос звучал хрипло, будто она ночевала не на кушетке, а на каменных ступенях. – Вода горячая?
– Летняя, – буркнула Катя, уже отворачиваясь. – Бойлер во флигеле толком не греет. Привыкайте.
– Катя.
Горничная замерла, но оборачиваться не спешила.
– Ты ведь знаешь, как быстро в этом доме рушатся карточные домики? – тихо произнесла Бихтер. – Сегодня я здесь. А завтра могу снова оказаться наверху. А память у меня, как любит повторять господин Аднан, очень хорошая.
Плечи служанки едва заметно вздрогнули. Она поспешно вышла и прижала за собой дверь чуть сильнее, чем нужно.
Бихтер медленно разделась. Ледяная вода из кувшина обожгла кожу, но в этом холоде было что‑то отрезвляющее, почти отрадное: кровь разогрелась, мысли прояснились. Серое платье легло по фигуре удивительно точно как саван, заранее сшитый по мерке.
Волосы она собрала в тугой пучок. Ни одной выбившейся пряди. Ни туши на ресницах, ни румян, только бледное лицо и глаза, горящие каким‑то новым, сухим огнём.
Ключ исчез в глубоком кармане. Металл оттянул ткань, напоминая о себе тяжестью. Она взяла в руку дверную ручку и вышла наружу.
Дорога от флигеля к главному входу заняла всего несколько минут, но для неё это был путь из одного измерения в другое. Под ногами похрустывал гравий, по краям дорожки торчали уже обрезанные к зиме розы, запах влажной земли смешивался с утренней прохладой.
Садовники, заметив её, вдруг находили на что смотреть, кроме неё: то на кусты, то на собственные ботинки. Секаторы защёлкали усерднее, чем обычно.
Дом сиял, как будто готовился к торжественной съёмке. Окна настежь, в холле запах свежего полироля и выпечки. Горничные протирали и без того безупречные стёкла. Яла жила в режиме праздника.
Праздника Нихаль.
Бихтер вошла через боковую дверь. Той, которой здесь обычно пользуются повара и горничные. Теперь и её место было там.
Кухня встретила её густым запахом сдобы, пряностей и звоном кастрюль. У плиты стоял Сулейман-эфенди, главный повар. Его тёплое, немного массивное лицо вытянулось, половник повис в воздухе.
– Доброе утро, госпожа Бихтер, – пробормотал он, запутавшись в титулах. – Вам… завтрак подать сюда? Или…
– Я не голодна, Сулейман-эфенди, – она покачала головой. – Где Аднан-бей?
– В зимнем саду. С детьми.
С детьми.
Она прошла по коридору, остро ощущая каждую плитку под подошвами, каждый взгляд, который прятали за её спиной. Над ухом звенел тихий смех – женский, молодой, переливчатый, похожий на тонкий стеклянный колокольчик. Это смеялась Нихаль.
Ей вторил другой смех, низкий, бархатный, знакомый до боли. Аднан умел смеяться так, что гости чувствовали себя избранными. Сегодня этот мягкий звук резал слух.
Она остановилась на пороге зимнего сада.
Картина могла бы украсить рекламный буклет элитной ялы. Аднан сидел в плетёном кресле, газета лежала у него, на столике рядом остывал кофе. Нихаль, в лёгком белом пеньюаре, забрав ноги под себя, листала глянцевый каталог ювелирного дома, время от времени вскидывая голову, чтобы что‑то восторженно воскликнуть.
А Бехлюль…
Он стоял у широкого окна спиной к ним, упёршись руками в подоконник. Вся фигура, сплошное напряжение, как у человека, который примеряет глазами высоту, прикидывая, хватит ли размаху, чтобы прорвать стекло и вылететь в Босфор.
– А, вот и наша фея-крёстная! – первым заметил её Аднан. Отложил газету, медленно обвёл взглядом серый силуэт от головы до ног. – Серый тебе идёт, Бихтер. Подчёркивает скромность… и серьёзность намерений.
Нихаль подняла глаза от каталога. Её зрачки расширились, затем лицо разошлось в оживлённой улыбке.
– Ой, Бихтер! Ты похожа на ту строгую учительницу из лицея, которую мы все терпеть не могли! – она звонко хихикнула. – Но папа прав, тебе идёт. Сразу видно: человек пришёл работать, а не красоваться.
Бехлюль медленно обернулся. На мгновение в его взгляде отразилась такая боль, будто он увидел не возлюбленную, а жертву, которую сам же привёл на заклание. Щёки едва заметно дёрнулись. Потом ресницы опустились, лицо стало непроницаемым.
– Доброе утро, – выдавил он.
– Доброе утро, – подтвердила она и шагнула внутрь, не позволяя себе замедлиться. Спина выпрямилась до неестественной жёсткости. – Аднан, ты говорил о гостях и приглашениях.
– Именно, – он кивнул в угол, где небольшой столик был завален бумагами и конвертами. – Сядь туда. Я заказал особенную бумагу — ручную, с вкраплениями лепестков жасмина. И чернила… тоже особенные.
Он поднялся и подошёл к столу с удовольствием хозяина, демонстрирующего новую игрушку. Взял перо с тонким золотым пером‑наконечником.
– Хочу, чтобы каждое приглашение было подписано тобой. У тебя прекрасный каллиграфический почерк, – мягко сказал он. – Наши гости должны почувствовать, что им тут очень рады.
– Я могу набрать текст и распечатать, – возразила она. – Это займёт гораздо меньше времени.
– Нет, – в уголках его губ появилась мягкая улыбка, но глаза оставались холодными и тяжёлыми. – Нам некуда спешить. Важно, чтобы ты вложила душу в каждое имя. Особенно в имена тех, кто станет свидетелем счастья Бехлюля и Нихаль.
Он аккуратно положил перо перед ней.
– Начни со списка «А». Самые важные. Пейкер и Нихат. Твоя мать. Арсен-ханым. И, конечно… – он сделал короткую паузу, позволяя словам повиснуть между ними. – …твои старые друзья.
Стул оказался жёстким, скрипучим. Она села, перехватив подол платья, чтобы не задеть стол. Пальцы обхватили перо, металл был ледяным.
– Диктуй, Нихаль, – небрежно велел Аднан, усаживаясь обратно. – Кого хочешь видеть первым?
Нихаль, вмиг забыв каталог, соскочила с дивана и почти подбежала к столу. Нависла над бумагой, сладко пахнущая духами и азартом.
– Пиши: «Дорогая госпожа Фирдевс Йорёглу! Имеем честь пригласить вас на торжество любви…» – она заливисто рассмеялась. – Хотя нет, лучше: «…на свадьбу века». Маме понравится.
Перо окунулось в чернила. Чёрная, густая жидкость набралась на кончик плотной каплей.
Первая буква, тяжёлая «Д», легла на шершавую бумагу. Перо с неприятным скрипом прошлось по волокнам, звук царапал уши почти так же, как происходящее царапало душу.
– Красивее, Бихтер! Побольше завитков! – Нихаль заглядывала через плечо. – Это же не квитанция, а королевское приглашение. Пусть выглядит как указ султана.
Она писала. Имя за именем. Каждое слово выцарапывала из себя, словно резала по живому.
«Бехлюль Хазнедар и Нихаль Зиягиль».
«Бехлюль и Нихаль».
«Бехлюль…»
Имя, которое когда‑то срывалось с её губ шёпотом в темноте, имя, которое она кричала в безумии страсти, теперь превращалось в холодный набор букв. В орудие пытки. В кандалы, которые она сама должным почерком ковала сотни раз, запечатывая в ароматные конверты.
Бехлюль стоял у окна, как приклеенный. Плечи выдавали напряжение. Иногда, когда она особенно тщательно выводила его имя, сильные лопатки заметно дёргались.
– Нихаль, может, хватит? – не выдержал он. – У Бихтер устанет рука. Мы можем нанять каллиграфа.
– Нет! – она резко обернулась. – Я хочу, чтобы это делала она. Это её подарок нам, – Нихаль улыбнулась снисходительно. – Правда, Бихтер? Ты же не устала?
– Нет, – тихо ответила она, не поднимая взгляда. – Я могу писать это вечно.
Она плавно завершала очередной завиток, а где‑то в глубине воображения перо нещадно рвало бумагу, проходило стол и вонзалось в нежную шею смеющейся девчонки. Видение оказалось таким ярким, что рука дрогнула, и жирная клякса упала на безупречный лист.
– Ну вот! – вскликнула Нихаль. – Это же бланк для министра! Папа, она всё портит!
– Ничего страшного, – ответил Аднан, любуясь сценой так, как гурман смакует новое блюдо. – Бихтер просто волнуется. Перепиши, дорогая. И постарайся не дрожать. Твёрдая рука, признак чистой совести.
К полудню, к яле подъехало такси. Из окна зимнего сада Бихтер увидела, как мать выходит из машины, пряча глаза за огромными тёмными очками. На ней был безупречный брючный костюм цвета фуксии — вызов серому небу, серому положению дочери и, возможно, самому Аднану.
Фирдевс не направилась к парадному входу. Она шла так, словно нюхом определяла, где в этом доме скандал гуще всего. Сначала к флигелю. Не найдя там дочь, быстро двинулась к зимнему саду.
Бихтер вышла в коридор, перехватив её по дороге. Ей не хотелось давать Аднану ещё один повод для спектакля.
– Мама.
Фирдевс остановилась и медленно сняла очки. Взгляд упал на серое платье. Губы приоткрылись.
– Аллах всемогущий… – прошептала она и кончиками пальцев в перчатке тронула рукав дешёвого хлопка. – Что это за мешок? Ты решила примерить на себя Джейн Эйр? Или репетируешь монастырь?
– Это моя новая униформа, – спокойно ответила Бихтер. – Подарок Аднана.
Лицо Фирдевс перекосило, будто она укусила кислый лимон.
– Это не униформа, это демонстрация! – процедила она. – Я была во флигеле. Дверь открыта настежь, как в сарае. Там пахнет плесенью, влажной тряпкой. Как ты вообще смогла там провести ночь?
– А у меня был выбор, мама? – она опёрлась плечом о стену: усталость навалилась тяжёлым одеялом. – Ты сама привела меня в этот дом. «Спаси империю», помнишь? «Спаси Бехлюля». Я спасла. И вот плата, сырая комната и платье служанки.
– Перестань, – Фирдевс бросила быстрый взгляд по сторонам и понизила голос. – Это временно. Он выпускает пар. Ему надо показать, кто хозяин. Ты должна перетерпеть. Склони голову, стань идеальной тенью. Дай ему наиграться.
– Я сижу и пишу приглашения на свадьбу своего любовника, – тихо произнесла Бихтер. – Сотни приглашений. Ты понимаешь, что это за унижение?
– Понимаю, – жёстко отозвалась мать. – Это цена твоего выживания. И моего тоже. Чек от Халдуна уже обналичен, но этих денег надолго не хватит, если Аднан перекроет кислород.
Она крепко схватила дочь за плечи.
– Посмотри на меня. Ты не служанка. Ты Йорёглу. Внутри этого серого мешка ты обязана оставаться королевой. Пусть он думает, что сломал тебя. Пусть Нихаль верит, что победила. Твоё оружие — голова. Ты умнее их всех.
– Умнее? – губы Бихтер скривились в горькой усмешке. – Если я такая умная, почему сплю в сарае, а эта девчонка примеряет корону?
– Потому что она играет в открытую, а ты играла в поддавки и проиграла партию, – отрезала Фирдевс. – Но не войну. Свадьба, твой шанс.
– Шанс на что, мама?
– На реванш. Сделай эту свадьбу идеальной. Настолько безупречной, чтобы у Аднана сводило скулы от сладости. Чтобы Бехлюль задыхался в той красоте, которую создашь ты, а не он. Стань для всех незаменимой. И жди.
– Чего ждать?
– Ошибки, – глаза Фирдевс блеснули холодным, хищным огнём. – Они обязательно оступятся. Нихаль нестабильна. Бехлюль на грани. Этот брак бомба с часовым механизмом. Когда рванёт, ты должна стоять рядом, не под обломками, а с огнетушителем. Чтобы Аднан снова увидел в тебе спасение.
Из зимнего сада донёсся голос Нихаль:
– Бииихтер! Где ты? Мы начинаем репетицию танца! Ты нужна нам!
Бихтер прикрыла глаза. Удивительно, как голос юной девушки может звучать одновременно как приглашение и как вызов.
– Иди, – Фирдевс подтолкнула её к залу. – И помни: самое страшное оружие женщины не слёзы, а улыбка. От неё враги бесятся куда сильнее.
Главную гостиную освободили от мебели: ковры скатали, столы отодвинули, зеркало отполировали до блеска. Паркет, натёртый до зеркального блеска, ждал музыки и мягких скользящих шагов.
Посреди комнаты стояла Нихаль, держа в руках телефон. Из небольших колонок разливался вальс из фильма «Мой ласковый и нежный зверь» — музыка красивая, надрывная, с такой горечью, которая будто заранее знала финал любой сказки.
– Нам надо отрепетировать, – заявила она с важным видом. – Бехлюль всё время наступает мне на ноги. Бихтер, ты хорошо танцуешь. Покажи ему, как надо.
Аднан устроился у камина, опираясь на трость, и наблюдал. Слишком пристально.
– Да, Бихтер, – кивнул он. – Покажи класс.
Она подошла к Бехлюлю. Полметра между ними вдруг превратились в пропасть, наполненную запахами, воспоминаниями и тем, что нельзя озвучить вслух. Она уловила привычный аромат его одеколона, теперь к нему примешивался тонкий горький запах алкоголя, выпитого «для храбрости».
– Танцуй с ним, – приказала Нихаль и отступила в сторону. – Я буду смотреть со стороны. А то у нас выходит не вальс, а борьба.
Бихтер подняла руки. Бехлюль медлил, как будто этот простой жест требовал нечеловеческих усилий.
– Ну же, сынок, – подбодрил его Аднан. – Не бойся. Она не кусается. Больше нет.
Рука Бехлюля легла ей на талию. Даже через плотную ткань платья ладонь обжигала кожу, будто они сто лет не прикасались друг к другу. Пальцы Бихтер нашли его плечо, другая рука легко скользнула в его ладонь.
Музыка развернулась полным потоком.
Раз‑два‑три… раз два три…
Тела вспомнили всё быстрее, чем головы успели запретить. Они двигались в одном ритме, в одном дыхании. Поворот. Шаг. Плавный наклон. Бехлюль невольно прижал её ближе, чем позволял приличный свет.
– Прости меня, – шепнул он сквозь стиснутые зубы, даже не двигая губами. – Прости за то, что оказался таким трусом.
– Молчи, – так же почти беззвучно ответила она, глядя не на него, а через его плечо на Аднана. – Просто танцуй.
– Я не могу так жить, – дыхание обжигало ей висок. – Вижу тебя в этом платье… и хочется…
– Ты уже пытался убежать, – перебила она. – Не вышло. Теперь придётся терпеть.
Музыка становилась всё более тревожной, словно дирижёр чувствовал напряжение между ними. Сердце Бехлюля билось так близко, что его удары почти совпадали с её собственным пульсом. Как две птицы в одной слишком тесной клетке.
Аднан не моргал. Костяшки пальцев, сжимающих трость, побелели. Он заставил их танцевать, но сейчас сам пил этот яд, наблюдая, как естественно они смотрятся вместе, как легко попадают в один ритм.
– Стоп! – вдруг выкрикнула Нихаль.
Музыка прервалась на полуслове. Девушка бросилась к телефону и выключила её окончательно.
– Хватит! – лицо её пошло красными пятнами. – Вы… вы танцуете слишком хорошо! Это выглядит… вульгарно!
– Нихаль, ты сама просила… – начал Бехлюль, отпуская талию Бихтер.
– Я просила показать шаги, а не прижиматься! – выкрикнула она. – Бихтер, ты нарочно это делаешь! Хочешь доказать, что ты лучше меня!
Она подскочила к мачехе и толкнула её в грудь. Удар был детский, но неожиданность заставила Бихтер чуть отшатнуться.
– Ты здесь просто служанка! – Нихаль почти визжала. – Организатор! Твоё дело включать музыку и расставлять цветы, а не обнимать моего жениха!
– Нихаль, успокойся, – Аднан быстро оказался рядом. – Бихтер просто выполняла твою просьбу. Но ты права в одном: на сегодня достаточно танцев.
Он повернулся к жене, и в голосе снова зазвучала ледяная вежливость.
– Бихтер, зайди ко мне в кабинет через пять минут. У меня есть ещё одно поручение.
В кабинете пахло табаком и старой кожей. Тот самый сейф, который вчера зиял пустотой, теперь был полон. Аднан отпер его ленивым движением, как человек, для которого крупные суммы, всего лишь инструмент.
Он достал небольшую бархатную коробочку и раскрыл её.
– Мы с Нихаль выбрали кольца, – сказал он будничным тоном.
Внутри лежали два кольца из платины. Мужское — простое, гладкое, без лишнего блеска. Женское — в тонком ободке бриллиантов по всему кругу. Тихая дороговизна, обещание вечности.
– Нужно убедиться, что размер не подведёт, – он взял женское кольцо. – Нихаль сейчас в истерике, не хочу её лишний раз тревожить. У вас с ней похожие руки. Тонкие, музыкальные пальцы.
.– Аднан, – тихо сказала она. – Это плохая примета. Носить чужое обручальное кольцо… к беде.
– Я же говорил, что не верю ни в приметы, ни в сказки, – голос стал чуть жёстче. – Дай руку.
Она отступила на шаг, пряча ладони за спину.
– Нет. Это уже за гранью. Даже для тебя.
Он обошёл стол и подошёл настолько близко, что она почувствовала его запах. Взял её левую руку, с силой разжал пальцы.
– Ты будешь делать ровно то, что я скажу, – произнёс он почти шёпотом. – Ты забыла, на каких правах живёшь здесь? Один мой звонок и дело Инжи поднимут снова. Тогда на скамье окажешься не только твой любовник, но и ты. За сокрытие улик и сговор.
Он резко надел кольцо ей на безымянный палец. Платина пошла туго, царапая кожу.
– Вот так, – сказал он, задержав взгляд на её руке. – Сидит как влитое.
Символ союза Нихаль и Бехлюля сверкал у неё на пальце холодным светом. Домашнее безобидное украшение вдруг превратилось в издевательский знак, в клеймо.
– Чувствуешь тяжесть? – спросил Аднан. – Это вес моей власти над тобой. Носи до вечера. Надо чуть‑чуть разносить, чтобы Нихаль было комфортно.
– Ты… жесток, – выдохнула она.
– Я просто муж, которого предали, – ответил он с безупречной вежливостью. – А теперь можешь возвращаться во флигель. На сегодня ты своё отработала.
Вечер лёг на ялу тяжёлым, душным покрывалом. Воздух во флигеле был плотным, как влажная ткань. За маленьким окном сгущались тени, комары пищали в самых разных углах, где‑то монотонно капала вода — кап, кап, кап — отмеряя минуты как старые часы.
Бихтер сидела на своей узкой кушетке, уставившись на кольцо. Палец опух, кожа вокруг ободка покраснела. Кольцо не хотело сниматься, будто приросло.
Свет она не зажигала. Темнота в комнате казалась честнее, чем любой электрический свет наверху. Она слушала дом. Далёкий гул, знакомые и незнакомые шорохи. Ветер гулял где‑то в щелях, поскрипывали доски.
И вдруг среди привычных звуков родился другой, странный. Нечёткий шорох, будто кто‑то возился за стеной.
Она поднялась. Сделала несколько шагов к старому, заколоченному камину, который занимал почти половину стены. Старая кладка казалась глухой. Но звук повторился ближе.
А затем раздался голос. Глухой, искажённый, но узнаваемый.
– …она истеричка, папа. Я больше не могу…
Губы Бихтер разом высохли.
Бехлюль.
Она прижалась ухом к холодному кирпичу.
– Терпи, – откликнулся другой голос, более низкий, властный. – Сам хотел эту семью. Теперь пей.
Аднан.
Мир словно на секунду перевернулся. Флигель. Старый камин. Дымоходы.
Сулейман-эфенди как‑то рассказывал ей за чаем, как строили эту ялу. Тогда все каминные трубы соединяли между собой для экономии угля. Старый дымоход флигеля тянулся тем же стволом, что и труба из кабинета хозяина.
Камин заколотили досками, но щели, как и всегда, оставили. Звук, ударяясь о кирпичи, скользил вниз, как по узкой трубе, искажал голоса, но не прятал смысла.
Аднан и Бехлюль были сейчас в кабинете. И ни один из них не подозревал, что их тайная беседа стекает вниз к «захороненной» во флигеле женщине.
– Я дал ей успокоительное, – продолжил Аднан. – Она спит. Но меня беспокоит другое, Бехлюль. Ты всё чаще прикладываешься к бутылке. Если на свадьбе выйдешь к алтарю пьяным…
– Буду трезв, как стекло, дядя, – глухо отозвался тот. – Как вы любите.
– Посмотрим. И вот ещё что. Завтра приедет нотариус. Мы подпишем брачный контракт. Ты отказываешься от всего: от прав на имущество, на акции и развод. Если уйдёшь от Нихаль, то уйдёшь ни с чем. И с репутацией человека, который бросил больную девочку.
– Я понял, – голос Бехлюля стал глухим. – Где подписать?
– Не спеши, – холодок в голосе Аднана усилился. – Есть ещё один пункт. О наследниках.
Бихтер затаила дыхание. Даже капанье воды, казалось, замерло.
– Я хочу внука, – каждое слово падало как камень. – В течение года. Нихаль должна родить. Это зафиксирует твоё положение и даст мне гарантию.
– Гарантию чего? – спросил Бехлюль.
– Того, что ты будешь привязан навсегда. Ребёнок — это якорь. Своего ребёнка ты не бросишь, как бросил меня.
Повисла короткая пауза. Потом снова шаги, негромкий звон стекла.
– Нихаль слаба, – глухо сказал Бехлюль. – Беременность и роды могут её убить.
– Современная медицина творит чудеса, – отрезал Аднан. – Мы найдём лучших врачей. Главное твоё участие. Ты должен выполнять супружеский долг, а не прятаться по углам. Я буду… внимательно смотреть, как вы живёте.
Скрип стула, глухой звук открывающейся двери.
– Иди к ней, – последний приказ прозвучал особенно тяжело. – И помни: я вижу всё.
Где‑то наверху хлопнула дверь. Потом тишина. Только где‑то опять ожило мерное кап‑кап‑кап.
Бихтер осторожно отстранилась от камина. Сердце стучало так громко, что вибрация отдавала в рёбра. Воздух показался слишком тесным.
Она опустила взгляд на свою руку. Платиновое кольцо вспыхнуло холодным блеском в полоске лунного света, пробившегося сквозь маленькое окно.
Теперь у неё было то, чего не было ни у Аднана, ни у Нихаль, ни у Бехлюля: знание. Щель в идеально выстроенной системе Аднана. Невидимая трещина в его власти.
Старая вентиляция. Каменная труба. Голоса, которые считали себя неприкасаемыми.
Она кончиком пальца провела по губам. Улыбка, появившаяся на лице, не имела ничего общего с приятной женской улыбкой, которой украшают журнальные обложки. В этой кривой линии было что‑то от хищника, который увидел слабое место в туше охотника.
Аднан решил похоронить её во флигеле. А закопал в комнате прослушки.
Она знала теперь про контракт. Про требование ребёнка. Про страх стареющего мужчины остаться без наследника и без контроля.
Бихтер подошла к столу и выдернула из стены ржавый гвоздь. Плотно зажала кольцо на пальце и с силой провела гвоздём по гладкой платине. Металл взвыл тихо, почти по‑человечески. На идеально полированном ободке осталась глубокая уродливая царапина.
– Ты хочешь внука, Аднан? – прошептала она в темноту, где эхом ходили чужие голоса. – Ты его получишь. Только это будет не ребёнок любви… а ребёнок мести.
С этими словами она стянула кольцо с опухшего пальца. Платина резанула кожу, на подушечке зажглась тонкая полоса боли. Она сжала кольцо в ладони так сильно, что оно впилось в кожу.
Из угла, где тёмными комками лежал хлам, на неё смотрела маленькая серая мышь. Глаза‑бусинки блеснули в полумраке.
– Привет, соседка, – тихо сказала Бихтер. – Похоже, мы здесь надолго. Будем слушать вместе.
Она легла, подложив ладонь с кольцом под щёку. На удивление, веки опустились почти сразу. Сон накрыл её быстро и ровно, без привычных кошмаров. Это был сон не жертвы, а солдата перед решающим сражением.
И где‑то над их общей каменной тюрьмой, в толще старых дымоходов, по‑прежнему дрожало отголоском чужое: «Я вижу всё».
Только сегодня впервые это «всё» услышала она.
🤓 Благодарю за ваши ценные комментарии и поддержку — они вдохновляют продолжать писать и развиваться. Подпишитесь, чтобы не пропустить следующую главу!