Тетрадь лежала на дне картонной коробки, под стопкой пожелтевших газет и мотком бельевой верёвки.
Дина почти пропустила её. Потянулась за верёвкой – для грядок нужна была, – и пальцы наткнулись на что-то твёрдое. Картон. Она разгребла газеты и вытащила тетрадь осторожно, как вытаскивают хрупкую вещь.
Обложка выцвела до неопределённого бежевого, углы замялись, кое-где бумага расслоилась от сырости. Но страницы внутри сохранились. Дина открыла наугад – и увидела почерк. Круглый, аккуратный, школьный. Буквы ровные, как по линейке. Чернила выгорели до рыжеватого, но слова читались легко.
«12 апреля. Сегодня Маринка сказала, что я смотрю на него как дурочка. А я и есть дурочка. Потому что он на меня вообще не смотрит».
Дина перелистнула страницу. Потом ещё одну.
Это был дневник. Девочка по имени Зоя писала о школе, о подругах, о весне. И о мальчике. О мальчике – почти на каждой странице. Петя. Петя из десятого «Б». Петя, который выше всех в классе. Петя, у которого ресницы длинные, как у девчонки, – и пусть только попробует кто-нибудь сказать это вслух.
Дина присела на корточки прямо на чердаке, среди пыльных коробок и старой мебели, и стала читать. Свет пробивался через маленькое окошко под крышей, и пылинки плавали в воздухе, золотые и медленные.
***
Дом она купила четыре месяца назад – сразу после развода. Восемь лет брака закончились одной фразой: «Я больше не люблю тебя». Виталий сказал это спокойно, как будто отказывался от добавки за ужином. Дина не плакала. Не кричала. Просто встала, собрала вещи и ушла. Потом плакала – одна, в съёмной квартире, в подушку.
Агент по недвижимости сказал: «Дом требует ремонта, зато тихо». Дина посмотрела на фотографии – старые рамы, заросший участок, крыльцо с покосившимися ступеньками. И подумала: тихо – это то, что нужно.
Посёлок был маленький, в сорока километрах от города. Электричка утром и вечером. Магазин на углу, почта, фельдшерский пункт. Соседи – в основном пенсионеры. Они кивали Дине при встрече, но расспросами не донимали. Она была им благодарна.
Дина работала переводчиком удалённо, ей было всё равно, откуда отправлять файлы. Технические инструкции, медицинские документы, иногда – деловая переписка. Работа не требовала вдохновения, только внимательности. Это успокаивало.
Дом достался ей вместе с чужой историей. Прежние хозяева умерли, наследники продали, не разбирая вещи. «Выбросите, что не нужно», – сказали они. Дина не выбрасывала. Она складывала в коробки и поднимала на чердак. Думала: разберу потом.
Потом наступило в апреле.
Она полезла на чердак за старыми рамами – хотела вставить стёкла в теплице. И нашла коробку с тетрадью.
Теперь сидела на пыльном полу и читала про Зою и её Петю.
«3 мая. Он опять прошёл мимо и ничего не сказал. Лена говорит – он застенчивый. А я думаю – он просто не знает, что я есть».
«7 мая. Сегодня в столовой он сел за соседний стол. Я так разволновалась, что суп пролила. Все смеялись. Он – нет».
Зое было семнадцать. Год – тысяча девятьсот семьдесят пятый. Пятьдесят лет назад в этом доме жила девочка, которая влюбилась и записывала это в тетрадь. Торопливо, по вечерам, наверное – за этим самым столом, который Дина теперь использовала для работы.
Дина читала медленно, иногда возвращаясь к началу страницы. Ей было тридцать восемь, и она давно забыла, каково это – ждать, что кто-то посмотрит в твою сторону. Последние годы брака она ждала другого: что Виталий придёт домой вовремя, что скажет «доброе утро» не сквозь зубы, что обнимет просто так, без повода. Не дождалась.
А Зоя – Зоя ждала всего. Взгляда, слова, случайного касания рукава в толпе. И записывала каждую мелочь, как будто боялась потерять.
А потом Дина дошла до последней записи.
***
«21 мая. Завтра скажу ему, что люблю. Если он ответит – это будет лучший день».
Дина перевернула страницу.
Пусто.
Она перевернула ещё одну. И ещё. Все оставшиеся страницы были чистыми. Ни единой строчки.
Дина закрыла тетрадь и долго сидела, прижимая её к груди. Сердце билось чаще, чем нужно. Глупо – волноваться из-за чужой истории, которой полвека.
Что случилось двадцать второго мая тысяча девятьсот семьдесят пятого года? Зоя сказала? Он ответил? Или всё пошло не так, и она не смогла больше писать? Может, он посмеялся. Или отвернулся молча. Или вообще не понял, о чём она.
Дина знала, как это бывает. Сама признавалась однажды – в двадцать два, парню с курса. Он ответил: «Ты хорошая, но давай останемся друзьями». Она кивнула и улыбнулась, а потом три дня не выходила из общежития.
Дина вышла с чердака, спустилась на кухню и поставила чайник. Тетрадь положила на стол, но не открывала. Просто смотрела на выцветшую обложку. Кто-то написал на ней синей ручкой: «Зоя Е.». Буквы почти стёрлись.
Адрес на форзаце – её адрес. Улица Садовая, дом восемь. Значит, Зоя жила здесь. В этом самом доме. Ходила по этим комнатам, смотрела в эти окна на тот же лес вдалеке. Мечтала о своём Пете. Может, плакала в эту же подушку – Дина нашла её на чердаке, старую, перьевую, в наволочке с вышитыми цветами.
Чайник закипел. Дина налила кипяток в кружку, бросила пакетик. Подумала: а вдруг кто-то её ищет?
Она достала телефон и зашла на местный сайт объявлений.
***
Объявление было коротким: «Нашла старые вещи в доме по ул. Садовая, 8. Среди них – школьная тетрадь 1975 года. Если вы или ваши родственники жили здесь – свяжитесь со мной».
Она оставила номер и почти сразу забыла об этом. Прошла неделя. Дина занималась теплицей, чинила забор, вечерами переводила инструкции к медицинскому оборудованию. Тетрадь лежала на полке в гостиной. Иногда Дина брала её и перечитывала отдельные записи.
«15 апреля. Он сегодня сказал мне "здравствуй". Именно мне. Я так растерялась, что буркнула "угу" и убежала. Идиотка».
«28 апреля. Лена говорит – он спрашивал, где я живу. Врёт, наверное. Но если не врёт?»
«10 мая. Видела его на танцах. Он танцевал с Галкой. У меня всё внутри сжалось. Пошла домой».
А потом позвонили.
Номер был незнакомый. Мужской голос – негромкий, с лёгкой хрипотцой.
– Здравствуйте. Я по объявлению. Вы нашли тетрадь?
Дина села на табуретку. Почему-то заволновалась.
– Да. Нашла на чердаке. Дневник девочки по имени Зоя. Тысяча девятьсот семьдесят пятый год.
Пауза. Потом:
– Зоя Михайловна Ершова – моя бабушка.
У Дины перехватило дыхание.
– Ваша бабушка жила в этом доме?
– Да. До семьдесят шестого года. Потом они с дедом переехали в город.
– Они?
– Бабушка и дедушка. Пётр Андреевич.
Петя. Тот самый Петя.
– Он… – Дина не знала, как спросить. – Он ответил?
– Что?
– В дневнике есть запись. «Завтра скажу ему, что люблю. Если он ответит – это будет лучший день». Последняя запись. Дальше – пусто.
Снова пауза. Долгая.
– Можно я приеду? – спросил голос. – Я бы хотел увидеть тетрадь.
– Конечно. Приезжайте.
***
Он приехал на следующий день. Старый синий фургон остановился у калитки – Дина услышала мотор ещё издалека. Она как раз возилась с рассадой, руки были в земле. Быстро вытерла о фартук и вышла на крыльцо.
Мужчина за сорок, плечи чуть сведены вперёд, как у человека, который много времени проводит за рулём. Куртка потёртая, но чистая. Джинсы заправлены в ботинки. Он шёл к ней медленно, как будто не был уверен, что пришёл по адресу. Остановился у калитки.
– Артём, – сказал он и протянул руку. Ладонь была сухая и тёплая, с мозолями на подушечках пальцев.
– Дина.
Она открыла калитку и провела его к дому. По дороге он оглядывался – смотрел на яблоню у забора, на колодец, на покосившуюся теплицу.
– Яблоня была уже тогда, – сказал тихо. – Бабушка рассказывала. Говорила – антоновка. Дед залезал за яблоками, а она караулила внизу.
Дина кивнула. Она собирала эти яблоки осенью. Мелкие, кислые, но ароматные.
В доме Артём снял куртку, повесил на крючок у двери. Тетрадь уже лежала на столе. Он сел, но сразу брать не стал. Смотрел на выцветшую обложку так, как смотрят на что-то очень дорогое. Или очень хрупкое.
– Бабушка умерла полгода назад, – сказал он. – Я тогда только вернулся из рейса. Не успел.
– Мне жаль.
– Она болела недолго. Дед говорит – уснула и не проснулась. Как хотела.
Дина налила чай. Артём обхватил кружку ладонями, но не пил. Смотрел на тетрадь.
– Она мне рассказывала про неё. Про дневник. Говорила – там всё глупое, девчоночье. Но не выбросила. И когда они переезжали – забыла на чердаке. Потом вспоминала, хотела вернуться, забрать. Но дом уже продали. Она думала – выбросили давно.
– Не выбросили.
Артём кивнул. Потом взял тетрадь. Открыл. Дина видела, как двигаются его глаза – он читал бабушкин почерк.
– «Если он ответит – это будет лучший день», – прочитал вслух. Голос дрогнул.
Он перевернул страницу. Увидел пустоту.
– Она не дописала, – сказала Дина. – Я всё думала – почему?
Артём закрыл тетрадь. Положил ладонь на обложку.
– Я знаю почему.
***
Он говорил медленно, как человек, который пересказывает чужую историю, но помнит каждое слово. Голос был негромкий, с лёгкой хрипотцой. Дина слушала и не перебивала.
– Бабушка призналась двадцать второго мая. На скамейке у клуба. Она потом смеялась – говорила, зубы стучали от страха, как будто мороз двадцать градусов, а не май. Репетировала всю неделю. Написала на бумажке, что скажет, и выучила наизусть.
Он замолчал, провёл пальцем по краю стола.
– А он ничего не ответил. Вообще ничего. Посмотрел на неё, встал и ушёл. Без слова.
Дина молчала. Внутри что-то сжалось.
– Она пришла домой и плакала всю ночь. Думала – всё. Конец. Он не любит. Она всё испортила, сама всё разрушила. Тетрадь открыла, хотела написать – и не смогла. Слёзы капали на страницу. Она говорила – пятно до сих пор видно. На той странице, перед чистой.
Дина вспомнила: да, было пятно. Бурое, расплывшееся. Она подумала тогда – чернила пролились. А это были слёзы.
– А потом?
Артём поднял голову. В глазах что-то изменилось – стало теплее.
– А потом он пришёл. На следующий день. Вечером. Стоял под окном. Она выглянула – и сначала не поверила. Думала – показалось. Вышла на крыльцо. А он стоит. С букетом. Ромашки какие-то, прямо с поля. Мятые, в руках помял, пока шёл.
Артём улыбнулся. Первый раз за весь разговор.
– Она подошла к нему. Он протянул цветы и сказал: «Я вчера испугался. Думал – издеваешься. Потом всю ночь не спал. Понял – ты не издеваешься. Ты правда?» Она говорит: «Правда». Он говорит: «Тогда и я правда».
Дина почувствовала, как защипало в глазах.
– Через год – свадьба. Пятьдесят лет вместе. Почти пятьдесят. Он до сих пор живой. Под семьдесят ему. Сидит дома, ждёт.
– Ждёт чего?
– Меня. Я ему сказал – еду за бабушкиными вещами. Он попросил: привези что найдёшь. Он всё собирает. Фотографии, письма. Её платье до сих пор в шкафу висит.
Дина вытерла глаза.
– А тетрадь? Почему она не дописала? Он же ответил.
Артём помолчал.
– Она мне говорила – хотела дописать. Открыла тетрадь, села, взяла ручку. И поняла – не знает, что писать. Там, на последней странице, она оставила место для ответа. Думала – напишу, как он скажет «да» или «нет». А он сказал «да». И она поняла – слова не нужны.
Он взял тетрадь, открыл на последней странице.
– Видите? Чистая. Она говорила: «Я оставила место для ответа. А ответ оказался слишком большой для страницы». Пятьдесят лет – это её ответ. Вся жизнь – это её ответ.
Дина смотрела на чистую страницу. Строчки в клетку, бледно-голубые от времени. Ни единой буквы.
И она поняла.
Это была не пустота. Это была самая полная страница в мире.
***
Артём уехал под вечер. Тетрадь забрал с собой – бережно завернул в мягкую ткань и положил в сумку. Дина видела, как он это делал: медленно, осторожно, словно пеленал ребёнка.
– Дед обрадуется, – сказал на прощание. – Он вообще мало чему радуется теперь. Только когда про неё говорим. Тогда глаза другие становятся.
Дина стояла на крыльце и смотрела, как фургон выезжает на дорогу. Вечернее солнце било в лобовое стекло, и лица Артёма было не видно.
– Артём!
Он остановился, опустил стекло.
– Передайте ему… – Она не знала, что сказать. Хотелось сказать что-то важное, но слова не складывались. – Передайте, что она правда его любила. Это видно. Каждая строчка про него. Даже когда про суп пролитый – всё равно про него.
Он кивнул. Что-то изменилось в его лице – как будто разгладилось. Напряжение ушло.
– Он знает. Но ему будет приятно услышать от кого-то ещё.
Пауза. Мотор тихо работал на холостых.
– Приезжайте как-нибудь, – сказал он. – Дед любит гостей. И чай у него хороший. Он сам заваривает. С травами. С мятой и чабрецом.
Дина улыбнулась.
– Может, и приеду.
Фургон тронулся. Дина махнула рукой и стояла, пока машина не скрылась за поворотом. Потом пошла в дом.
На столе осталась пустая чашка и крошки от печенья, которое Артём так и не съел. Дина убрала посуду, вытерла стол. Потом подошла к окну.
Солнце садилось за лесом. Небо было розовое и тихое.
Дина подумала о Зое. Семнадцатилетняя девочка, которая любила и боялась сказать. Сказала – и получила целую жизнь в ответ.
Пустая страница. Ответ, который не поместился в слова.
Дина постояла у окна ещё немного. Потом села за стол, открыла ноутбук и посмотрела на недоделанный перевод.
Но работать не стала.
Вместо этого она взяла телефон и набрала номер Артёма.
– Да? – ответил он после третьего гудка.
– Это Дина. Я подумала… если ваш дед не против… я бы приехала послезавтра. На чай.
Пауза. Потом – голос стал теплее:
– Он будет рад. Я тоже.
Дина положила телефон и улыбнулась.
За окном темнело. В посёлке зажигались огни. Где-то далеко, в городе, мужчина под семьдесят держал в руках тетрадь своей жены. Читал её почерк – круглый, аккуратный, школьный. И, может быть, улыбался.
А может, плакал.
Любовь – она такая. Пятьдесят лет – и всё равно больно.
Но это хорошая боль. Та, которая значит: было настоящее.
Дина встала, выключила свет и пошла спать.
Завтра много дел. Послезавтра – чай у деда. А потом – кто знает.
В конце концов, она тоже когда-то боялась сказать.
Может, пора перестать.