Апрель в этом году выдался невыносимо капризным. То солнце вдруг проглянет на час-полтора, прогреет землю, воздух, и начинает казаться, что весна наконец-то пришла всерьёз и надолго. Снимешь куртку, подставишь лицо теплу, и на минуту поверишь, что всё будет хорошо. А потом хлынет дождь – холодный, злой, косой. Хлещет как из ведра, превращая оттаявшую землю в сплошное месиво.
Я стояла на краю своего участка, по щиколотку утонув в грязи, и чувствовала, как резиновые сапоги медленно засасывает в вязкую чёрную землю. Попыталась сделать шаг – правая нога не поддалась. Дёрнула сильнее. Сапог с чавканьем вылез из глины, грязные брызги веером полетели на потёртые джинсы, на старенькую куртку, на руки.
В руках жалкий прутик смородины – тоненький, не толще карандаша, с тремя почками. Корни обёрнуты мокрой мешковиной, которая уже расползается. Купила вчера у старушки на автобусной станции.
Выходила из автобуса после двухчасовой тряски из города, и вдруг увидела бабушку лет восьмидесяти на деревянной лавочке. Рядом три ведра с саженцами – смородина, малина, крыжовник. Тоненькие прутики, совсем неказистые.
Я хотела пройти мимо. Но старушка окликнула:
– Доченька, гляньте какая смородина! Пахучая, крупная. Через два годка листик в чай класть будете.
Улыбалась беззубым ртом, глаза совсем светлые. Руки в шерстяных варежках протянули веточку. Я остановилась. Не знаю почему. Взяла саженец, отдала двести рублей.
Старушка засуетилась, давала советы: где сажать, как поливать. Я слушала вполуха. Стояла, держала веточку смородины, и думала: первое растение для моего участка. Первое, что я сама выбрала.
Мечталось: через год-два буду сидеть на веранде, растирать пахучий лист между пальцами, бросать в горячий чай. Аромат поднимется – терпкий, летний, свой. За окном будет сад. Мой сад, на моей земле.
Только веранды нет. Есть покосившийся бытовой вагончик цвета ржавчины – шесть метров на три, с протекающей крышей. Предыдущий хозяин оставил как "бонус". Сказал: "Пожить можно, пока дом не построите." И подмигнул так, словно мы оба понимали – дом я не построю никогда.
Есть двенадцать соток заболоченной земли. Бесконечная хлюпающая серость под ногами. Изумрудный мох – он был красивым, когда я первый раз приехала. Сочный, яркий. Я тогда не знала, что изумрудный мох означает близость грунтовых вод. Болото.
Сейчас, в апреле, мох промок насквозь, превратился в скользкую кашу. Под ним чёрная вязкая глина, которая засасывала ноги.
Я опустилась на корточки, начала рыть ямку. Глина холодная, плотная, тяжёлая. Руки скользили, лопата застревала. Вырыла углубление сантиметров на тридцать. Вода сразу просочилась на дно – мутная, пахнущая гнилью и прелыми листьями.
– Вы там ещё не утонули? – густой баритон ударил из-за высокого забора слева.
Я вздрогнула, чуть не уронила саженец. Втянула голову в плечи – привычка. Всегда так делаю, когда меня окликают неожиданно.
– Нет, Игорь Степанович, держусь, – постаралась ответить ровно.
Над забором показалось широкое лицо соседа. Игорь Степанович, лет пятидесяти пяти, с седыми усами и румяными щеками. Встал на подставку, чтобы видно было. Смотрел с нескрываемой насмешкой.
У него участок как с обложки журнала. Я видела, когда проходила мимо. Всё выровнено, вычищено. Дорожки посыпаны дорогим гравием. Идеальный газон изумрудно-зелёный даже в апреле. Беседка с резными столбами. Мангал размером с печь, блестит на солнце.
Оттуда всегда пахнет маринованным мясом, дымком, дорогим одеколоном. Музыка играет – шансон или эстрада. Про красивую жизнь, успех, деньги. Про жизнь, которой у меня нет.
– Вы бы рис сажали, соседка, – продолжил Игорь Степанович, довольный своей шуткой. – Самое то для вашего болота. Или лягушек разводите. Хотя лягушкам и самим тут не очень – утонут ведь.
Он хмыкнул, покачал головой.
– Зачем вам эта топь? Продали бы, пока не поздно. Хотя кто ж её купит за те деньги, что вы вбухали? Я слышал от Ольги Михайловны, риелторши нашей, что вы все накопления отдали. Все до копейки. Это ж надо – в сорок пять лет так пролететь.
Каждое слово кололо больнее апрельского ветра. Я молча продолжала рыть ямку, не поднимая глаз. Глина сопротивлялась. Не хотела, чтобы в неё что-то сажали. Как и всё в моей жизни последние полгода.
"Зачем? Зачем я это сделала?"
Телефон завибрировал в кармане. Настойчиво, длинными гудками. Я не стала доставать. Знала, кто звонит. Вероника, старшая сестра. Звонит отчитать, как неразумную школьницу.
За последние полгода Вероника звонила через день. Каждый раз одно и то же, как заезженная пластинка. Я почти перестала отвечать. Сначала пыталась объяснять, оправдываться. Потом молчала в трубку. А последние две недели вообще не брала.
Не потому что обиделась. Просто не было сил слушать одно и то же.
Голос Вероники и так звучал в памяти постоянно. Громкий, уверенный, непробиваемо правильный.
"Ты, Танька блаженная, совсем с ума сошла? Куда тебе участок? Ты же тяжелее ручки в жизни ничего не поднимала. Сидела в классе, детишек учила, потом домой – и в тапочках у телевизора. А тут земля, стройка, грязь. Ты представляешь, во что ввязалась?"
"Отдала все накопления за кусок грязи. Вся родня в шоке. Тётя Люда звонила, спрашивала – это правда? Я говорю – правда. Она молчит, потом говорит: с ума сошла девочка. Мама бы в гробу перевернулась."
"Мы с Мишей столько тебе советовали. Я говорила – Танька, вложи в квартиру, в центре, небольшую однушку. Сдавала бы, доход имела. Или положи на депозит. А ты что? Болото купила!"
"И главное – на что жить будешь, если заболеешь? Это была твоя подушка безопасности. Десять лет копила. На море не ездила, одежду не покупала. Всё откладывала. На старость, на чёрный день. А ты взяла и просадила всё. Как в казино."
Сестра права. Конечно, права. Всегда была права, всю мою жизнь. Вероника старше на пять лет, всегда знала лучше. И я всегда её слушалась.
Вероника сказала – иди в педагогический, будешь учительницей. Я пошла. Вероника сказала – выходи за Сашу, хороший парень. Я вышла. Вероника сказала – покупай мебель вот эту, она практичная. Я купила.
Всю жизнь слушалась. До сих пор. До этого участка.
В сорок пять лет я впервые совершила поступок, который никто не одобрял. Безумный, необдуманный, глупый. Купила заболоченный участок в товариществе "Ромашка", куда из города добираться два часа на разбитом автобусе.
Первый раз приехала смотреть в сентябре. Солнечно, тепло, золотые листья. Тишина такая, что слышно, как кузнечики стрекочут. Я стояла посреди участка – изумрудный мох, покосившийся вагончик, берёзы – и чувствовала, как что-то внутри оттаивает.
Оттаивает после восемнадцати лет замороженной жизни с Сашей, после двадцати лет работы в школе, где я была винтиком. Незаметная, взаимозаменяемая.
Вдохнула полной грудью. Захотелось кричать от счастья. Это было моё.
Бывший хозяин, мужик лет шестидесяти, честно предупредил:
– Вода близко. Грунтовые воды. Болотистое место. Весной хлюпает. Но дренаж можно, скважину пробурить. Главное – хотеть. И деньги иметь.
Я хотела. Впервые в жизни чего-то хотела по-настоящему. Не потому что правильно, не потому что все так делают. А потому что мне нужно было это место. Как воздух.
Отдала за землю всё, что копила десять лет. Все накопления, до последней тысячи. Вычистила счета, закрыла вклад. Продала мебель, которую не забрал Саша после развода. Пути назад не было.
Вероника не разговаривала со мной неделю, когда узнала. Я сама позвонила, сообщила. Думала, порадуется. Глупая.
Вероника молчала секунд двадцать. Потом спросила ледяным голосом:
– Сколько отдала?
Я назвала сумму. Ещё пауза. Потом:
– Не звони мне больше.
Отключилась.
Неделю не брала трубку. Потом перезвонила. Кричала полчаса. Обвиняла, упрекала, требовала вернуть деньги. Когда поняла, что поздно, замолчала. Потом сказала устало:
– Ты понимаешь, что наделала? Это безумие, Танька.
Может, и безумие. Но моё. Первое моё решение за сорок пять лет.
Всю жизнь я была удобной. Удобной дочерью – не спорила, училась хорошо. Удобной женой – готовила, убирала, поддакивала. Восемнадцать лет с Сашей. Восемнадцать лет старалась угодить.
Дети не получились. Пять лет ходили по врачам. Анализы, обследования. Врачи разводили руками – формально всё в порядке, а не получается. Бывает.
Мы пытались. Потом перестали. Саша замкнулся, стал раздражительным. Я винила себя. Не дала ребёнка.
А три года назад Саша пришёл и сказал, глядя в сторону:
– Я ухожу. К Насте. Она беременна. От меня.
Собрал вещи в тот же вечер. Две сумки. Ушёл. Развелись быстро. Делить было нечего.
Перед уходом сказал:
– Ты хороший человек, Таня. Но с тобой скучно. Ты как стоячая вода. Болото.
Стоячая вода. Болото. Может, он прав.
На работе я тоже была удобной. Безотказная Татьяна Викторовна, учитель начальных классов. Подменит, останется на дополнительные часы, возьмёт дежурство в праздник. Завуч говорила:
– На таких, как вы, вся школа держится.
Опора. Фундамент. Незаметный, но необходимый.
Только слово "нет" я не умела произносить. Попросят – соглашусь. И так двадцать лет.
Устала. От гиперопеки Вероники, которая в сорок пять лет считала меня несмышлёнышем. От душной городской квартиры, где каждый угол напоминал о Саше. От школы, где завуч каждую неделю подкидывала задачи, а зарплаты едва хватало на жизнь.
Устала от себя. От тихой, удобной Тани, которая всю жизнь делала то, что от неё ждали. И ничего для себя.
Хотела тишины. Своего угла, где никто не скажет, что делать.
Увидела объявление: "Участок 12 соток, недорого, СТ "Ромашка"". Позвонила. Приехала. Влюбилась.
В тишину после городского шума. В запах прелой травы и свободы. В лягушек в канаве. В небо без домов по краям.
Купила. Не посоветовавшись ни с кем. Впервые в жизни.
Сейчас, в апреле, с саженцем в руках, чувствовала, как сомнения грызут изнутри. Может, Вероника права? Может, я блаженная? Что я буду делать с болотом? Смородина не выживет – корни сгниют. И я тоже.
Сыро. Неуютно. Одиноко. Деньги кончаются.
Это не родовое гнездо. Это грязное пятно на карте. Ошибка. Огромная, дорогая ошибка.
Саженец выскользнул, шлёпнулся в грязь. Я подняла, отряхнула. Корни как озябшие пальцы – белые, хрупкие.
Неужели этот прутик станет кустом? Неужели я буду пить чай с листьями смородины, которая вырастет?
Из-за забора донеслись голоса – Игорь Степанович встречал гостей. Мужской смех. Музыка погромче – шансон. Запахло шашлыком.
Праздник жизни у соседа. А у меня болото и разбитые мечты.
***
Я втыкала саженец в жижу, когда тишину разорвал надсадный рёв мотора. Земля дрогнула. Обернулась.
К участку по грунтовке приближался ГАЗ-66. Старый, в облупившейся зелёной краске, с буровой установкой на кузове. Похож на железного монстра, вторгающегося в мой хрупкий мир.
Вызвала буровиков неделю назад, когда ещё верила, что получится. Теперь, глядя на эту махину, чувствовала только панику.
Машина рычала, плевалась сизым дымом. Огромные колёса легко перемалывали грязь. Резко затормозила у забора, чуть не снеся гнилой столб.
Я замерла, прижимая саженец к груди. Щёки запылали. Сейчас из кабины вылезут люди, посмотрят на меня – грязную, растрёпанную. Посмотрят на участок – болото. И что подумают? "Дурочка городская решила дачницей стать."
Из кабины выбрались трое. Геологи, буровики – в промасленных спецовках, тяжёлых ботинках. Выглядели суровыми. Такими же грубыми, как машина, как земля.
К горлу подступил ком. Сейчас скажут: "Это безнадёга. Воды не будет." И уедут. Останусь одна.
– Скважина здесь? – спросил старший, вытирая руки тряпкой.
Высокий, лет пятидесяти пяти, с обветренным лицом и усталыми глазами. Говорил негромко, голос как наждак.
Кивнула, не в силах выдавить слово. Показала на место с колышком.
Буровики переглянулись. Один хмыкнул, посмотрел на топь. Но главный коротко сказал:
– Давай разворачивайся.
ГАЗ-66 взревел, выпустил облако дыма. Буровая установка поползла вверх на гидравлике – железный журавль. С лязгом зафиксировалась. Бур опустился, вгрызся в землю.
Гул такой, что зубы вибрировали. Дрожала почва, воздух, небо. Мир превратился в грохот.
Из скважины брызнула густая серо-коричневая жижа. Глина летела во все стороны, шлёпалась на траву, на вагончик, на смородину, на куртку.
Я отступила к канаве, обхватила себя руками. Бур сверлил не землю – сверлил мою нервную систему, последние надежды, жалкую веру в то, что получится.
Чувствовала себя маленькой. Лишней. Как будто случайно оказалась на стройплощадке чужой жизни.
Тишина, ради которой влезла в долги, продала мебель, сбежала из города – убита. Безжалостно, с грохотом.
– Вот, друзья, смотрите! – голос Игоря Степановича прорезал рёв.
Обернулась. Он стоял на стремянке у забора. Возвышался как император. В руках телефон. Камера на меня.
Снимал. Снимал меня грязную, буровиков, фонтаны жижи.
– Аттракцион "Надежда умирает последней" в нашем болоте! – комментировал для видео, голос бодрый. – Ищем воду там, где её нет. Я скважину на восемьдесят метров бил. Восемьдесят! Три системы очистки поставил. И то вода с душком. А тут люди верят в чудеса. Будем бурить болото.
Жар залил лицо. Щёки горели, несмотря на ветер. Отвернулась, сделала вид что поправляю капюшон. Хотела раствориться, стечь в канаву.
"Господи, почему я такая несуразная? У людей стройка – созидание, гордость. А у меня стыд и грязь. Игорь Степанович снимает меня, чтобы друзьям показать: вот соседка придурошная."
Спасибо, что дочитали до конца! Если стало интересно - подписывайтесь на канал, чтобы мы не потерялись в ленте Дзена. Финал истории выйдет завтра в 9-00 МСК