Голос за стеной начинался ровно в девять вечера.
Я откладывала карандаш, выключала настольную лампу и садилась на пол у батареи. Стена между нашими квартирами была тонкой – панельный дом, хрущёвские стандарты. Каждый звук проходил насквозь. Но этот звук я ждала.
Он читал вслух.
Не знаю, зачем. Не знаю, для кого. Просто каждый вечер, когда за окном темнело, низкий голос с лёгкой хрипотцой начинал:
– «Глава первая...»
Я прижималась ухом к обоям и слушала.
Мама говорила: голос – это отпечаток души. По голосу можно понять всё о человеке. Нежность или грубость. Доброту или равнодушие. Усталость или силу.
Его голос был уставшим. Но добрым. И где-то глубоко – одиноким.
***
В эту квартиру я въехала восемь месяцев назад. До этого жила с мамой – помогала ей после операции, рисовала заказы по ночам, спала урывками. Когда она окрепла и сказала «хватит, живи своей жизнью», я сняла однушку в старом доме рядом с парком. Дёшево, тихо. И далеко от всех.
Соседей я почти не знала. Тамара Петровна с первого этажа иногда здоровалась в подъезде. Молодая пара с третьего громко ссорилась по выходным. А за стеной...
За стеной жил кто-то, кого я ни разу не видела.
Точнее – видела. Один раз. Мельком. Широкие плечи, тёмная куртка, сутулая спина человека, который несёт что-то тяжёлое. Он входил в подъезд, когда я выходила. Кивнули друг другу – и всё.
Я даже лица не разглядела.
А потом он начал читать.
***
Первую неделю я думала – случайность. Может, у него привычка такая. Может, репетирует что-то. Может, это аудиокнига, которую он ставит громко.
Но нет. Живой голос. С паузами, когда он переворачивал страницы. С кашлем, когда першило в горле. С тихим «так, где я остановился», когда терял строчку.
Он читал каждый вечер.
Сначала – какой-то детектив. Я не вслушивалась в слова, просто впитывала звук. Потом – что-то про путешествия. Потом – рассказы, кажется, Чехов.
А я сидела на полу, обхватив колени руками, и думала: для кого?
К нему никто не приходил. Ни разу за эти месяцы. Ни шагов в коридоре, ни чужих голосов, ни хлопанья двери после гостей. Только его шаги – тяжёлые, медленные. Только звук чайника. Только скрип стула.
Иногда – кашель. Иногда – приглушённый голос, разговор по телефону. Но никогда – гости. Никогда – смех. Никогда – чужие голоса за стеной.
И голос.
Каждый вечер – голос.
***
Мне было шесть, когда мама читала мне перед сном.
Она садилась на край кровати, открывала книгу – всегда разную – и начинала. Я не помню сюжетов. Помню только её голос, мягкий и тёплый, как одеяло. Помню, как засыпала, не дослушав. Помню, как просила: «Ещё чуть-чуть, ну пожалуйста».
Потом я выросла. Мама перестала читать. Отец ушёл. Я научилась справляться сама. Засыпать в тишине. Не просить «ещё чуть-чуть».
И вот теперь – голос за стеной.
Чужой. Незнакомый. Но такой же тёплый.
***
На третьей неделе я поняла, что жду этих девяти часов.
Как ждут письма. Как ждут звонка от человека, который не звонит. Как ждут чуда, в которое уже разучилась верить.
Весь день рисовала – иллюстрации к детской книге про медвежонка. Краска въедалась в пальцы, в складки кожи у ногтей синева и охра, которые не отмывались до конца. Я работала молча, под тихую музыку, но каждый час поглядывала на часы.
Скоро. Скоро он начнёт.
И он начинал.
В тот вечер это был Паустовский. Что-то про осень, про туман над озером, про лодку у берега. Я закрыла глаза и представила себе эту картину. Не как иллюстратор – как слушатель. Просто впитывала слова, пока не заснула прямо на полу, прижавшись щекой к обоям.
Утром проснулась с затёкшей шеей и странным ощущением – будто кто-то всю ночь был рядом.
***
А потом он начал читать «Маленького принца».
Это случилось неделю назад. Я узнала первую строчку сразу: «Когда мне было шесть лет, я увидел однажды удивительную картинку...»
И замерла.
Эту книгу мне читала мама. Именно эту. Зачитанную до дыр, с оторванной обложкой, с карандашными пометками на полях. Я знала её наизусть. Каждое слово, каждую фразу, каждый удар.
«Если любишь цветок – единственный, какого больше нет ни на одной из многих миллионов звёзд, этого довольно...»
Я не заметила, что плачу. Слёзы текли сами, тихо, без всхлипов. Я сидела на полу, обхватив колени, и думала: откуда? Откуда он знает?
Совпадение. Конечно, совпадение. Это классика, её все читали.
Но что-то внутри меня шептало: нет. Не совпадение.
***
На следующий вечер я впервые не села у стены.
Ходила по комнате. Не могла усидеть. Краски засохли на палитре, кисти торчали из банки как пальцы утопленника.
Он читал дальше. Про барашка в ящике. Про баобабы. Про закаты – сорок три заката за один день.
А я думала: что если подойти? Что если постучать? Что если спросить?
И тут же одёргивала себя. Глупости. Он читает сам для себя. Или для кого-то по телефону. Или просто так, привычка. При чём тут я?
Но голос за стеной продолжал:
– «Ты навсегда в ответе за тех, кого приручил...»
И я поняла, что не могу больше просто слушать.
***
Весь следующий день я искала повод.
Спросить, нет ли соли. Нет, глупо. Передать письмо, которое по ошибке бросили в мой ящик. Письма не было. Пожаловаться на шум. Какой шум – он читает тихо, я сама подслушиваю.
Я рисовала медвежонка и думала о его лице. Которого не видела. Только спину в тёмной куртке. Только голос – низкий, с хрипотцой.
А что если он старый? Что если ему семьдесят, и он читает, потому что больше нечем занять вечера?
А что если он не один? Что если там жена, дети, и он читает им?
А что если...
Я тряхнула головой. Карандаш выпал из волос и покатился по полу. Рыжеватые пряди рассыпались по плечам.
Какая разница, кто он. Главное – голос. Голос, который месяц делал мои вечера теплее.
***
Вечером он дошёл до главы про Лиса.
– «Узнать можно только те вещи, которые приручишь...»
Я сидела у стены и думала: я приручила его голос. Сама того не понимая. Каждый вечер – маленькое приручение. Он не знал. А я привыкала.
– «Вот мой секрет, он очень прост: зорко одно лишь сердце...»
Я положила ладонь на стену. Холодные обои, но за ними – он. Человек, который читает. Для кого-то или для себя – неважно. Он там.
– «...самого главного глазами не увидишь».
Я поняла, что должна увидеть.
***
На следующий день я стояла у его двери.
Номер 47. Рядом с моим 46. Дверь коричневая, обшарпанная, с дешёвым звонком. Я стояла и не могла заставить себя нажать.
А вдруг он окажется не таким?
Голос – это одно. Голос можно любить. Голос не обманывает. Но лицо, глаза, руки – это уже реальность. Реальность может разочаровать.
Я простояла десять минут. Потом развернулась и ушла.
Трусиха.
***
Вечером он читал про прощание.
– «Прощай, – сказал Лис. – Вот мой секрет...»
Он остановился. Я услышала, как он кашлянул. Потом – тишина. Долгая, страшная.
Я подумала: что если он заболел? Что если ему плохо? Что если он там один и некому помочь?
И тут он продолжил:
– «...зорко одно лишь сердце. Самого главного глазами не увидишь».
Голос дрогнул. Совсем чуть-чуть. Будто эти слова были важны не только для книги.
Я заплакала снова. Тихо, без звука. Просто сидела и плакала, слушая, как он повторяет:
– «Ты навсегда в ответе за тех, кого приручил».
***
Следующим вечером я снова стояла у его двери.
Только теперь у меня в руках была книга. Мой старый, зачитанный «Маленький принц» – с оторванной обложкой, с маминым почерком на полях.
Я нажала на звонок.
Тишина.
Потом – шаги. Тяжёлые, медленные. Те самые, что я слышала месяц.
Дверь открылась.
Он был выше, чем я думала. За тридцать, может, ближе к сорока. Тёмные глаза, усталое лицо, плечи чуть вперёд – точно как я видела тогда, в подъезде. В руке – книга. Та же самая. С рыжим мальчиком на обложке.
Он смотрел на меня и молчал.
– Я... – начала я и осеклась. – Я живу рядом. В сорок шестой.
Он кивнул. Медленно. Будто понимая что-то такое, чего я ещё не сказала.
– Я слышу, как вы читаете, – выпалила я. – Каждый вечер. Через стену. Простите, что подслушивала, но...
Он улыбнулся. Чуть-чуть, одними уголками губ.
– Я знаю.
Я замерла.
– Как – знаете?
***
Он отступил, пропуская меня в прихожую.
Квартира была зеркальным отражением моей. Только вместо рисунков – книжные полки. До потолка. Везде – книги.
Он прислонился к стене и посмотрел на меня. Внимательно, как будто запоминал.
– Месяц назад. В подъезде. Ты разговаривала с Тамарой Петровной.
Я нахмурилась. Тамара Петровна – да, помню. Она спрашивала про мою работу, про иллюстрации.
– Она спросила, слушаешь ли ты аудиокниги. А ты сказала...
Он замолчал. Я пыталась вспомнить. Тот разговор – мимолётный, ни о чём. Я отвечала машинально, думая о заказе, который нужно сдать.
– Ты сказала: «Обожаю, когда читают вслух. Это как в детстве». И добавила, что мама читала тебе «Маленького принца».
Я почувствовала, как пол уходит из-под ног.
Я не помнила. Совсем не помнила, что это говорила.
– Я стоял рядом, – продолжал он тихо. – Ты меня не заметила. А я... запомнил.
Он посмотрел на книгу в своих руках.
– Я купил её на следующий день. Думал – глупо. Кому это нужно. Но...
Он пожал плечами.
– Захотелось попробовать.
***
Я смотрела на него и не могла вдохнуть.
– Месяц, – прошептала я. – Вы читали месяц.
– Каждый вечер, – кивнул он. – Сначала просто так. Потом... понял, что жду этого. Что специально выбираю книги. Что думаю – вдруг ей понравится эта?
Он провёл рукой по волосам. Нервный жест, какой делают, когда не знают, куда деть руки.
– Я не был уверен, что ты слушаешь. Стены тонкие, но мало ли. Может, у тебя наушники. Может, музыка. Может...
– Я слушала, – сказала я. – Каждый вечер.
Он поднял голову. Глаза – тёмные, глубокие.
– Правда?
– Я садилась на пол у батареи. Выключала свет. И слушала.
Он выдохнул. Будто держал этот вдох целый месяц.
– Я Глеб, – сказал он наконец.
– Соня.
– Я знаю. Тамара Петровна называла тебя Сонечкой.
Я засмеялась. Нервно, сквозь слёзы, которые вдруг потекли.
– Простите. Я не... это просто...
Он протянул руку и осторожно коснулся моего локтя. Лёгко, едва ощутимо.
– Хочешь дослушать? – спросил он тихо. – Осталось две главы.
***
Мы сидели на его кухне.
Маленькая, как моя. Такие же шкафчики, такой же линолеум, такое же окно с видом на двор. Но вместо запаха красок – запах книжной пыли и чая.
Он – на стуле, книга в руках. Я – на табурете напротив. Между нами – стол с чашками остывшего чая.
Он читал.
– «Вот тут я и появился, – сказал Маленький принц...»
Голос был тот же – низкий, с хрипотцой. Но теперь я видела, как двигаются его губы. Как он хмурится на сложных местах. Как переворачивает страницы – аккуратно, почти бережно.
Стены больше не было между нами.
– «...и если вы когда-нибудь попадёте в Африку, в пустыню, то вы узнаете это место по звёздам...»
Я закрыла глаза.
Слушала.
Как тогда, в детстве. Как все эти вечера. Только теперь – рядом. Без стены. Без страха.
Он дочитал последнюю строчку и закрыл книгу.
Тишина.
– Спасибо, – сказала я. – За месяц. За голос. За... всё.
Он улыбнулся. Тепло, открыто – совсем не так, как я боялась.
– Завтра начну новую, – сказал он. – Приходи. Если хочешь.
Я хотела.
***
Когда я уходила, уже за полночь, он остановил меня в дверях.
– Соня.
Я обернулась. Он стоял в проёме, книга всё ещё в руках.
– Знаешь, что я понял за этот месяц?
Я покачала головой.
– Самого главного глазами не увидишь, – процитировал он. – Но иногда – можно услышать.
Я улыбнулась сквозь слёзы.
– Я слышала.
– Я знаю.
Дверь закрылась.
Я стояла в коридоре, между двумя квартирами, и думала о стенах. О тонких панельных стенах, которые не защищают от звуков. О голосе, который пробился сквозь них. О фразе, которую я бросила случайно и забыла – а он запомнил.
Месяц. Тридцать вечеров. Тысячи слов.
Всё – для меня.
Я вошла к себе, села на пол у батареи и прислонилась к стене. Но теперь она была не холодной.
Теперь она была тёплой.
Как голос, который я буду слушать снова – только уже не через неё.