Каждое утро в половине седьмого я покупаю цветок. Один. Не букет – один.
Продавщица в киоске на углу уже знает. Кивает, достаёт что-то из ведра, заворачивает в бумагу. Я плачу, говорю «спасибо» и ухожу. Так – год. Триста с лишним раз.
Мне тридцать восемь. Ближе к сорока, чем хотелось бы. Три года назад муж ушёл. Просто ушёл. Без скандала, без объяснений. Оставил ключи на тумбочке и записку: «Прости, не могу больше». Я до сих пор не знаю, чего именно он не мог.
Первый год я ждала. Потом перестала. А потом начала покупать себе цветы.
Один цветок утром – это мой ритуал. Мой способ сказать себе: ты ещё жива. Ты ещё здесь. Кто-то должен о тебе позаботиться, и если некому – значит, ты сама.
Сегодня я остановилась у киоска и вдруг спросила:
– Вы запоминаете, что я беру?
Продавщица подняла голову. Ей за шестьдесят. Лицо обветренное, руки в тёмных складках – от воды и стеблей. Голос хрипловатый, низкий. Наверное, от утреннего холода.
– Конечно, – сказала она. – Вы единственная, кто покупает один цветок. Все берут букеты. А вы – один.
Я моргнула.
– Почему вы это запомнили?
Она помолчала. Потом сказала:
– Потому что я тоже живу по одному. По одному дню.
И протянула мне герберу – оранжевую, яркую, как маленькое солнце в обёртке.
***
Меня зовут Вера. Её – Зинаида Павловна.
Я узнала это только сегодня. Год покупала у неё цветы и ни разу не спросила имя. Она тоже не спрашивала моё.
– Зина, – поправила она. – Просто Зина. Отчество – для поликлиники.
Она работает с пяти утра. Каждый день. Без выходных.
– А когда отдыхаете? – спросила я.
– Дома отдохну. Когда совсем не смогу.
В голосе не было жалобы. Просто факт.
Я стояла у киоска, сжимая герберу. Мимо шли люди – на работу, в метро, к автобусам. Никто не смотрел на нас. Две женщины у цветочного ларька в семь утра – что тут особенного?
– Вы вдова? – спросила я. Потом спохватилась: – Простите. Это не моё дело.
– Вдова, – кивнула она. – Пять лет уже. Коля умер. Инфаркт, за два часа. Утром завтракали, а к обеду его не стало.
Она сказала это ровно. Как будто рассказывала про погоду.
– Дети есть? – спросила я.
– Двое. Сын в Новосибирске, дочь в Калининграде. Приезжают на Новый год. Иногда – на майские.
– А всё остальное время?
– А всё остальное время – я и киоск.
Она посмотрела на меня внимательно. Глаза у неё светлые, выцветшие. Но взгляд – острый.
– А вы? Почему один цветок?
Я могла соврать. Сказать, что люблю минимализм. Или что так удобнее нести. Но почему-то не захотела.
– Потому что некому больше дарить, – сказала я. – И некому получать. Вот и дарю себе. Каждый день – как напоминание.
– О чём?
– Что я ещё есть.
Она кивнула. Медленно, понимающе.
– Тогда понятно, – сказала она. – Значит, мы с вами одинаковые.
***
После той встречи я стала задерживаться.
Не надолго – на пять минут, на десять. Покупала цветок и оставалась стоять. Зинаида не гнала. Говорила о погоде, о ценах на цветы, о том, что розы теперь везут из Эквадора, а раньше были крымские.
Я слушала. И понимала: она говорит не для меня. Она говорит, чтобы не молчать.
Через неделю я узнала, что она живёт в двушке на Войковской. Что после смерти мужа продала машину – не нужна. Что готовит только суп и кашу, потому что для одной большего не надо.
– Дома стены давят, – сказала она однажды. – А тут люди. Цветы. Жизнь какая-то.
Я кивнула. Я понимала.
Моя квартира – однушка в панельке. Каждый вечер я открываю дверь, и тишина встречает меня раньше, чем я успеваю снять пальто. Я привыкла. Но привычка – это не то же самое, что радость.
– Знаете что, – сказала я однажды. – А приходите ко мне на чай. После работы.
Она посмотрела на меня с удивлением.
– На чай?
– Ну да. У меня есть печенье. И заварка хорошая. И вообще... – я запнулась. – Глупо. Год видимся каждый день, а я даже не знала, как вас зовут.
Она помолчала. Потом улыбнулась – первый раз за всё время.
– Я подумаю, – сказала она.
***
На следующий день она сама заговорила первой.
– Вера, – позвала она, когда я подошла к киоску. – Подождите.
Она достала из отдельного ведра цветок. Белую хризантему с розоватыми кончиками лепестков. Красивую, но уже чуть уставшую – листья слегка поникли.
– Возьмите эту.
Я посмотрела на неё.
– Она же почти...
– Завянет, – кивнула Зинаида. – Завтра к вечеру.
Я не поняла.
– Тогда почему?
Она вздохнула. Поправила шарф на шее.
– Я их откладываю, – сказала она. – Для вас. Специально.
– Откладываете?
– Те, что скоро завянут. Смотрю утром, какие не доживут до завтра. И откладываю.
Я молчала. Не знала, что сказать.
– Почему? – спросила я наконец.
Она посмотрела на меня. Прямо, без улыбки.
– Потому что им нужен дом на один день. Как вам – цветок на один день. Понимаете?
Я поняла.
Я стояла на мартовском холоде, держала в руках хризантему, которая завянет завтра, и думала: вот оно. Вот почему она запомнила меня. Не потому что я странная. А потому что она видит в этих цветах то же, что и я.
Один день. Это всё, что есть.
Но этот день – твой.
– Зинаида Павловна, – сказала я.
– Зина.
– Зина. Приходите сегодня. После шести. Пожалуйста.
Она посмотрела на меня долгим взглядом. И кивнула.
– Хорошо.
***
Вечером я прибралась.
Это глупо – убирать квартиру для женщины, которая торгует цветами на улице. Но мне хотелось. Хотелось достать скатерть, которая лежала в шкафу три года. Хотелось поставить хризантему в вазу на стол. Хотелось, чтобы кто-то увидел: я живу. Не просто существую – живу.
Она пришла ровно в шесть.
Принесла с собой маленький торт – самый простой, с суфле и шоколадной крошкой.
– Из кулинарии у метро, – сказала она, как будто извиняясь. – Сама давно не пеку.
– Я тоже, – сказала я. – Для кого?
Она посмотрела на меня и ничего не ответила. Но я видела: она поняла.
Мы пили чай. Ели торт маленькими кусочками, чтобы хватило надольше. Говорили о детях – её, далёких. О моём бывшем муже – недалёком, но чужом. О том, как странно устроена жизнь: идёшь на работу, покупаешь цветы, и вдруг оказывается, что этот человек за прилавком знает о тебе больше, чем ты сама.
– Я вас год наблюдала, – сказала Зинаида. – Видела, как вы держите цветок. Как прячете его в сумку. Как ускоряете шаг, будто боитесь, что кто-то заметит.
Я замерла.
– И что вы думали?
– Думала: вот человек, который заботится о себе тайком. Как будто это стыдно.
Я отвела взгляд.
– Наверное, так и есть.
– Нет, – сказала она. – Не стыдно. Это храбро. Только храбрые люди могут каждый день говорить себе: я есть. Я важна. Я достойна этого цветка.
У меня защипало в глазах.
Я не плакала три года. С того дня, как нашла записку на тумбочке. Просто не могла. Как будто что-то замёрзло внутри.
– Вы первая, кто это сказал, – сказала я тихо.
– Значит, пора было, – ответила она.
***
Она ушла в девять.
Завтра ей вставать в четыре – чтобы к пяти открыть киоск.
– Приходите ещё, – сказала я у двери.
– Приду, – сказала она. – Только чай в следующий раз у меня. Честно будет.
Я улыбнулась. Впервые за долгое время – легко.
– Договорились.
Когда дверь закрылась, я вернулась в комнату.
Хризантема стояла в вазе на столе. Белая с розовыми кончиками. Завтра она завянет. Но сегодня – она здесь. Как напоминание.
Я подошла к окну. На улице уже темно. Город гудел привычным вечерним гулом.
По одному дню, думала я. Мы обе живём по одному дню. Но теперь это не так страшно. Потому что теперь я знаю: есть кто-то, кто понимает.
Завтра утром я куплю у неё цветок.
Один. Как всегда.
Но скажу не «спасибо» – скажу «до вечера».
И это будет значить: я жду. Я здесь. Я не одна.
***
Прошло два месяца.
Теперь у нас расписание. По средам я захожу к ней после работы. По субботам она приходит ко мне.
Мы не подруги. Подруги – это когда знаешь друг друга с детства, когда общие воспоминания и секреты. У нас этого нет.
Мы – что-то другое. Два человека, которые нашли друг друга в самое пустое время своей жизни. И решили, что вместе пустота не такая гулкая.
Каждое утро я захожу к её киоску.
Каждое утро она достаёт цветок из отдельного ведра.
– Этот на два дня, – говорит она иногда.
– Или на три, – отвечаю я. – Посмотрим.
Она улыбается. Я тоже.
Мы обе знаем: дело не в цветке. Дело в том, что кто-то его выбрал. Кто-то подумал: этот – для неё. Этот доживёт до вечера. Этот успеет постоять на её столе, пока она пьёт утренний кофе.
Один цветок. Один день.
Но теперь этот день – не пустой.
Вчера сын Зинаиды звонил из Новосибирска. Спросил, как дела.
– Хорошо, – сказала она. – У меня подруга появилась.
Он удивился. Мама всегда была одна.
– Какая подруга?
– Хорошая, – сказала она. – Такая же, как я. Только моложе.
Она рассказала мне это вечером, когда мы сидели у неё на кухне. Смеялась.
– Он спросил: а чем вы похожи? А я и не знала, что ответить. Сказала: обе любим цветы.
Я улыбнулась.
Мы обе знали, что это не вся правда. Но вся правда – она не для телефонных разговоров. Она – для вечеров на кухне. Для молчания рядом. Для цветка в вазе, который завянет завтра, но сегодня – прекрасен.
– Зина, – сказала я.
– М?
– Спасибо.
Она посмотрела на меня. Не спросила – за что. Просто кивнула.
– И тебе.
***
Утро.
Половина седьмого. Город просыпается.
Я иду к киоску на углу. Там уже горит свет – тусклая лампочка под козырьком. Зинаида расставляет вёдра.
– Привет, – говорю я.
– Привет, – отвечает она.
Достаёт цветок. Сегодня – гвоздика. Бледно-розовая, с чуть рваными краями лепестков.
– Эта – особенная, – говорит она. – Вчера привезли, а она уже раскрылась полностью. К вечеру начнёт осыпаться.
– Значит, ей нужен дом на сегодня.
– Именно.
Я беру цветок. Плачу. Не ухожу сразу.
– До вечера, – говорю я.
– До вечера, – отвечает она.
Я иду к метро. В сумке – гвоздика. На душе – тепло.
Один день. По одному дню мы живём.
Но теперь эти дни складываются во что-то большее. Во что-то, похожее на жизнь.
Когда-то я думала, что покупаю цветок, потому что больше некому.
Теперь понимаю: я покупала его, чтобы найти того, кто тоже знает – как это, жить по одному дню.
И нашла.
В киоске на углу. В шесть утра. Среди цветов, которые завянут завтра.
Но сегодня – они живые.
И мы тоже.